Литературный портал

Тартуской городской библиотеки

Иван Александрович Семенников

luuletaja

И. А. Семенников

Иван Александрович Семенников

Родился 23 декабря 1930 года в Саратовской области в селе Перелюб. С 1961 года живет в Тарту.

 

 

Тарту

Красив наш город Тарту.
Я с юных лет его люблю,
Я клятву дал себе за партой — 
О нем я много напишу.
Есть в Тарту холмик небольшой,
Там в бронзе памятник отлит,
Еще музей там городской, 
И улица булыжная лежит.
Из парка лестница крутая
К нему прямой укажет путь,
И там скамейка небольшая,
Где сможете вы отдохнуть.
От церкви улица прямая –
Дом инженеров там стоит,
Больница детская большая,
И памятник на вас глядит.

10 декабря 1982 г.

 Стихотворение предоставлено библиотеке самим автором.

Реклама

17/10/2011 Posted by | Литературный Тарту, Стихотворения, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Пирет Бристоль «Тартуские женщины»

kirjanik

Пирет Бристоль (автор фото Тийна Сулг)

Пирет Бристоль ( Piret Bristol 1968-)- эстонская поэтесса, прозаик. Рассказ «Тартуские женщины» открывает ее сборник “Usuvaenlane“ (2009, «Атеист»). Перевод с эстонского Веры Прохоровой. На русском языке ее произведение публикуется впервые в журнале «Таллинн», 2010, №3-4.

         «В Тарту, на Нарвской горке, есть кафе, куда, как правило, люди из центра не заходят. Оно расположено в том же доме, где магазин подержанной мебели, и напоминает столовку советских времен. Вроде «Темпо» в Тарту, бог весть на какой улице с допотопным названием. В целях экономии кафе на Нарвской горке никак не назвали, а над входом красуется безликая вывеска «Кафе». Иногда здесь справляют поминки. Между тем мужчины типа Альберта частенько назначают встречи именно в этом заведении.
           Кому-то это место нравится. Я ощущала себя богачкой и могла бы пообедать даже в шикарном ресторане, но свидание с Альбертом было тайным.
           Итак, мы сидели на Нарвской горке в безымянном кафе. «Летняя рефлексия – сказала бы я о нашей беседе. Альберт, как всегда, рассказывал про свою ужасную семью, я тоже о своем — не знаю о чем. Вдруг я заметила знакомое лицо — Долли сидела за соседним столиком. Мы поздоровались. Долли — подружка Студента. Альберт не был знаком с ней, иначе наверняка переругался бы.
           Спустя несколько часов мы расстались. Я решила зайти домой, а потом вернуться в город…»

Продолжение рассказа в журнале «Таллинн», 2010, №3-4, с. 49- 86.

22/06/2011 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, Советуем почитать, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Doxie (Татьяна Сигалова)

Doxie

Doxie (Татьяна Сигалова)

Родилась в 1969 г. Закончила филологический факультет Тартуского университета. Работала в Университетской библиотеке. Сейчас преподаю английский.

Стихи пишу почти всю жизнь, серьёзно — лет с 15. Первая публикация — подборка стихов в журнале «Радуга» в 1987 г.

Также печаталась в журнале «Таллинн» и альманахе «Воздушный змей»… и ещё в чём-то, чего уже не упомню. Была членом литобъединений «Воздушный змей» (2003–2005) и «АСП» (2006–2007).

Сейчас ни в чём не состою, чему очень рада. Участвовала в нескольких поэтических вечерах в Таллине, Тарту, Нарве и Муствеэ. И ещё в Котка.

Автор пяти сборников, вышедших в Тарту: Синяки под Луной (2005), Настоящие? стихи? (2006), Здесь и там/Там и здесь (2009), «Стихи Александры Мухиной» (2010), «Отторжения» (2010, совместно с Людмилой Логиновой). Все сборники – с собственными иллюстрациями.

Дважды номинировалась на премию «Культууркапитал», но оную не получила.

В эту подборку я включила стихи из книг «Стихи Александры Мухиной» и «Отторжения» («Осень 1991» и «Свитера»). «Стихи Александры Мухиной» написаны от лица юной поэтессы конца 1980-х – начала 1990-х годов.

Приятного чтения вам не желаю, так как это не о природе, не о погоде и не о любви (в таком виде, в каком о ней пишут большинство местных поэтесс — и поэтесс вообще).

И не т. н. «философская / интеллектуальная лирика». Так что, если (не) хотите — не читайте.

Допольнительно можно посмотреть:
http://www.tvz.org.ee/doxie.html

http://www.netslova.ru/sigalova/

http://www.litkarta.ru/world/estonia/persons/sigalova-t/

Книги автора в библиотеке

 

УБЛЮДКИ ОКТЯБРЯ

За окном качнулся красный
Комиссар Осенний Лист.
Он давно уж не опасный
И вообще опофигист.

Он промозглый воздух рубит
Понарошку, напоказ,
О других листочков трупы
Бороздя усопший глаз.

Вижу, дворник землю чистит
От ублюдков октября.
И стихи мои, как листья,
Оторвутся… и сгорят.

За окном забился алый.
И выходит, мне назло,
То, что в муках не рождалось
И утробу не рвало.

 

(БА)БОЧКИ

Какие бабочкины души?!
Бывают бабочкины туши.
Тиски бывают и зажимы.
А крылья не выносят жира.

Нектар какой-то… что за новость?
Для хоботков – одна слоновость.
А те, с моргающею спинкой,
Бывают только на картинках.
И те настырные толкучки –
Совсем не бабочки, а взбучки.

И есть ещё незнамоктотки.
Живут не шибко и не лётко
И свечек под собой не чуя.
Им посвящать стихи хочу я
От первой до последней строчки.
…………………………………
Они не бабочки, а бочки.


ЛЮ

Я умираю не от любви.
Я умираю от лю.
Я половинку любви молю:
Ты меня останови.

Чтоб не прибавилась к лю эта бовь,
Я уж почти не дышу.
Я половинку любви прошу:
Мне ведь не надо бо-бо.

Я половинку любви – до дна,
А ведь хотела на щит.
Я бы от бви умерла, но она
Слишком плохо звучит.


ЖЗН

Я не умею – про полёт Жизели.
Меня замерят – но не в ЖЗЛе.
Мой лексикон определимо беден.
Мной не чихнут в пыли энциклопедий.
Я не умею – пение Миньоны,
Зато умею рушить окоёмы
Чужих глазниц и дожидаться сдачи.
Но к этому словА не присобачить.
Я не умею – дерево и пламень.
Я цепенею – кутаться в регламент.
И в Жизни Замечательного Люда
Ни под каким я соусом не буду.
Зато меня внесут – куда им деться? –
В Жизнь Замечательных Несоответствий.


ПОДРОСТОК-84

Почти я взрослою стала –
Учусь курить и скабрезить.
И даже стихи написала –
Наверное, целых десять.

Расту долговязой чумичкой,
Пугаюся детских подачек.
И только по детской привычке
Коплю обёртки от жвачек.

Кроссовки шаг мой пружинят,
А джинсы задницей вертят.
И нету пока в моей жизни
Вина, мужиков и смерти.


ОНИ И ОНИ (СТИХОПОДАРЕНИЕ КИНУВШИМ)

ОНИ накатят – сбивчивою пеной,
Без сожаленья чтоб тебя раскокать
И «классики» затеют несравненно,
По клеткам запустив твои осколки.

ОНИ, отговорившись от трагедий,
Блеснут на перекрученных стихиях.
Но зная, что ОНИ тебе не светят,
Ты кончишься… и тут придут другие.

Твои осколки подберут и склеят
И призовут к закуске немудрящей.
Твою печаль зевотою развеют
И спать уложат под гугнивый ящик.

Но ты во сне увидишь первых – ложных,
Порочных, изменивших оперенье
И без которых точно ты не сможешь
Закончить это стихоподаренье.


ЛЮБОВЬ СТРЕКОЗЫ

Я собираю крошки любви,
Объедки любви, ошмётки.
Нет мне теперь огорошин любви,
Клетки любви и плётки.

Я проклинаю свой прежний азарт
И холоднющую родину.
Я собираю – любви стрекоза –
Что муравьями обронено.

Нет мне отныне майской грозы.
Нет мне стола и дома.
Вот и стучит любовь стрекозы
Крылышками поломатыми.


ОСЕНЬ 1991 (Из цикла «Мемуарные помарки»)

Аляповатые тряпки и суперхиты из Америки,
И полоумные бабки — поклонницы Н.К.Рериха,
И кришнаитов хламиды, и поиски новой отчизны,
Улыбочки льстиво-ехидные сектантов из «Слова жизни»,
И очереди за сахаром, разборы ближайших целей
Меня почти не затрахали — так они надоели.

Блицкриги и смены режимов, бескровные революции,
И мысль: «Чем же я одержима? И где бы мне оттянуться?»,
И рябь, что идёт кругами от брошенных идеалов,
Меня почти не пугают — так я от них устала.

И толстенькие журнальчики — супы без соли, без перца,
Миндалеглазые мальчики, топочущие по сердцу,
Уже не советская осень, текущая мелко-совково,
Предчувствие первой проседи, неношенные оковы,
Чего вы ко мне пристали с такой неизбывной парашей?
Меня вы почти забрали — но всё-таки я не ваша!

 

СВИТЕРА (Из цикла «Мемуарные помарки»)

Истошные, суматошные,
Тревожные и роскошные
И просто поношенные
Свитера
Моей юности,
Моей плюнутости
На то, что было вчера.

Полупьяные и растянутые,
С бусинами и загогулинами —
Забыть вас смогу ли я? —
И с кожаными латками
На тощих локтях —
Вы были моими припадками,
А я — ваш полный оттяг —

Тянула вас на колени,
На тёртые джинсы, на юбки-мини,
Соучастники всех моих преступлений,
Колонисты моих отлыний.
А я смеялась, влюблялась, дулась…
Вот и дооттянулась.

Красные и напрасные,
Хиппушные, выпендрюжные,
Будто нейтронною бомбою взорванные
И с пуговицей на вороте —
Свитерки Божьей милостью,
И что вам теперь до моей остылости?

И что вам теперь до моих отлупий,
До этих покоцанных строк?
…….
Я знаю — больше не будет
У меня таких свитеров.

 

ЛЮБОВНИК-МОРКОВНИК

Любовник-морковник, я страсть прогоню.
Любовь нас испортит на самом корню.
До первого хруста любовь нас хранит,
Искусник-капустник и репный жених.

Для нас — овощная смешная возня,
Прополка сплошная тебя и меня.
Не надо любовей, не надо любвЕй.
На лоне морковей давай морковЕй.

Не надо угара, сгорания губ —
Ведь скоро нас сварит дымящийся суп,
Над нами смеётся лоснящийся рот,
И мы не вернёмся в родной огород.

 

МОЛЬ

Над Землёй — пирогом нафталинным —
Я лечу пробивною молью,
Проедая насквозь свою долю
Недлинную.

Каждый долгом считает хлопнуть
Не меня, так хотя бы воздух.
Ну, а я даю себе роздых
И — оппа! —

К тестяному тупому доту
Прилагаюсь телом отбритым.
Но попробовать, что внутри там
Неохота.

Материал предоставлен библиотеке автором.

17/03/2011 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Людмила Александровна Логинова (Казарян)

  

 

Казарян

Людмила Логинова (Казарян)

 

 

Людмила Александровна Казарян

Псевдоним: Людмила Логинова (Год рождения: 1961)

            С 1973 года живу в Тарту (Эстония). В 1983 году окончила Тартуский государственный университет по специальности «русский язык и литература».

            Основные публикации:стихотворения и подборки стихов в газетах «ТГУ», «Тартуский Курьер», «Наша жизнь», в журнале «Окно» 6(9) 2010 (http://okno.webs.com/).

Активно печаталась как публицист и популяризатор науки (журналы «Таллинн», «Новый Таллинн», «Новое литературное обозрение»).

 Читателями моих ранних вещей, написанных в 80-е годы, были и мои любимые профессора Зара Григорьевна Минц и Юрий Михайлович Лотман. Посчастливилось общаться и с Верой Владимировной Шмидт, которую в 30-е годы назвал «поэтом Божьей милостью» И.А.Бунин. У меня трое взрослых детей и одна внучка. Местная русскоязычная пресса охотно публикует мои статьи, но не поэзию. Первую часть сборника «Ретроспекция» в 2003 году рекомендовал к публикации эстонский поэт Яан Каплинский, но Тартуское отделение Капитала Культуры не смогло финансировать это издание. Книга осталась в рукописи.

В декабре 2010 года вышла книга: Людмила Логинова. DOXIE (Татьяна Сигалова), Отторжения. Тартуский сборник, Тарту 2010
Чтение и сочинительство – те виды общественно бесполезной деятельности, которым я готова предаваться в любое время и бесплатно

Я живу в прекрасном мире,
с четырех сторон закрытом,
с четырех сторон уютном,
в знаменитой хате с краю.
Я с пластинки пыль стираю,
о Чюрленисе читаю…

Час десятый. Палестинка
плачет по убитом сыне.
Ты играй, кружись, пластинка,
мы живем не в Палестине,
мы живем в прекрасном мире,
под надежною защитой,
мы живем в своей квартире,
с четырех сторон закрытой,-

так давайте же, давайте
слушать Гайдна и Вивальди —
эту где-то, чью-то муку
заглушать волшебным звуком —
непреступным, непорочным…

Я живу в прекрасном мире,
одиночном, одиноком —
с четырех сторон — непрочном,
с четырех сторон – жестоком!

1982

ГЛИНЯНЫЕ ЧАСЫ

Нас по-прежнему лепят из глины,

Нас по-прежнему мочат в купели

Водяной, обжигают на солнце…

И поэтому любят дети

И с водой возиться, и с глиной,

Мять босыми ногами травы

И ступать по дорогам пыльным,

По земле, из которой вышли…

                       2

Воды века окрашены глиной,

Их струя то светла, то мутна.

По ночам, с головою совиной,

Окунается в реку луна.

……………………….

И, не ведая вечности длинной

Меж когда-нибудь и никогда

С пылью, с мутью, с адамовой глиной

Красноватая плещет вода.

***

Земли не тру коленями,

Но Господу несу

Одно, одно моление:

Прими в Твоем лесу!

Последней паутинкою

Дозволь явиться мне,

Песчинкою, шерстинкою,

Ракушкою на дне!

За песню недопетую,

Незатворенный дом –

На небесах – кометою,

На дереве – листом.

Ведь нет меня смиреннее

У века на весу…

Прими мое моление,

Укрой в Твоем  лесу.

1982

МАМЕ

А ты ушла, оставив дом –

Тому два года – но поныне

Следы твои в дому моем –

На каждой вещи, как на глине.

Твой неустанный, тихий труд –

Во всем – от кухни до заплаток.

Так после обжига сосуд

Хранит застывший отпечаток.

Не сохранился образ твой

В стекле зеркал, укрытых тканью,

Но полон дом тобой одной –

Как солнцем  взор, как грудь дыханьем.

При чем же тут моя вражда?

Здесь полка каждая ревнива.

Хозяйка новая всегда

По дому ходит молчаливо.

1986

 ***

Нетвердые шаги, земля, лелей,

В лугах растите, травы, высоко!

…И хлеб в руках, и в крынке молоко …

Храните мир, молитвы матерей.

1987

***

Моя звезда не стала мне опорой –

Зажглась на краткий миг и умерла,

С ночных небес скользнула метеором –

Она звездою вовсе не  была.

Зачем же вновь долит меня и вяжет,

И душу вынимает до утра

Любви померкшей медленная тяжесть,

Провал Вселенной, черная дыра?

Оставь меня! Я не хочу быть пленной

Ни в прошлом – ни сейчас – и никогда –

Так много светлых звезд в полях Вселенной,

Зачем нужна мне черная звезда?

2001

   ***

Блуждая в зарослях полурожденных слов,

Среди корней, подобных вепрям и драконам,

Я наберу коряг — и из чужих основ

Сложу пейзаж по собственным законам.

Такая там начнется чертовня,

Так заиграют солнечные пятна —

И выйдет лес, похожий на меня:

Запущенный, шумливый, непонятный.

2003

                        Да не усну в смерть…

                                    (из молитвы)

Я тоже получу по вере

Моей, коль скоро не проснусь:

В небесном жить Эсэсэсэре

И навещать Святую Русь.

Там встречу всех моих знакомых

И, припадая к их ногам,

За рук касанье невесомых

Я все прощу моим врагам.

 
Там будут лица, а не рожи,

Не нищий быт, а бытие —

А кто меня достойней, Боже —

Пусть внидут в Царствие Твое.

2010

 Этот материал предоставлен порталу автором Людмилой Логиновой (Казарян).

15/03/2011 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | 2 комментария

Бетти Альвер

       Бетти Альвер (наст. имя: Элизабет Лепик) Betti Alver
 
      Родилась 23 ноября 1906 г. в Йыгева, умерла 19 июня 1989 г. в Тарту, в больнице Маарьямыйза,    похоронена на кладбище  Вана-Яани, рядом со своим вторым мужем Мартом Лепиком (1900–1971). Фото
Betti Alver

Betti Alver

     
Эстонская писательница и переводчица Бетти Альвер родилась и выросла в эстонской провинции, «между Йыгева и Педья», в семье железнодорожного рабочего. С 1914 по 1917 гг. училась в Тартуской русской женской гимназии, а затем в женской гимназии Эстонского общества воспитания молодежи, которую окончила в 1924 году. В 1924–1927 гг. в Тартуском университете она изучала эстонский язык и литературу. Университет Б. Альвер не закончила, поскольку к тому времени стала уже профессиональным литератором. Печататься она начала в 1927 г. как прозаик. Ее роман „Tuulearmuke“(«Любовница ветра»), написанный еще в выпускном классе гимназии, занял в 1926 г. на конкурсе второе место. Сама Б. Альвер позднее писала: «Печатное слово обладает странным воздействием – глупость в напечатанном виде выглядит уже не столь глупо, как в рукописи» (3, с. 238). Позже появились  рассказ „Invaliidid“(«Инвалиды») (1930), поэма „Lugu valgest varesest“(«Песня о белой вороне») (1931) и поэма в прозе „Viletsuse komöödia“(«Комедия нищеты») (1935). Первый сборник стихов Б. Альвер „Tolm ja tuli“(«Пыль и огонь») был издан в 1936 г.

 «В поселке Йыгева, где прошло детство Бетти Альвер, жило много русских, поэтому русский язык с детства стал ее вторым языком. Уже довольно рано, в 6–7 лет, будущая поэтесса познакомилась с поэзией Пушкина; знакомство это получило дальнейшее продолжение в Тартуской русской женской гимназии, передовом учебном заведении того времени, носившем, кстати, имя А.С. Пушкина…

 Решающую роль в творческой судьбе Бетти Альвер как поэтессы сыграла встреча с поэтом Хейти Тальвиком (1904–1947), который стал ее мужем. Вместе с Х. Тальвиком Бетти Альвер входила в литературную группировку „Arbujad“(«Волхвы»), издавшую в 1938 г. коллективный сборник под тем же названием.

 Х. Тальвик лелеял замысел написать книгу о Пушкине и досконально знал его творчество. Близилась 100-летняя годовщина со дня смерти великого русского поэта, и его имя было у всех на устах. Бетти Альвер отметила эту годовщину переводом «Медного всадника». Все последующие годы жизни поэтессы были тесно связаны с Пушкиным, над переводом произведений которого она постоянно и успешно работала. Бетти Альвер перевела значительную часть лирики поэта, поэмы «Полтава» и «Цыгане», а в 1964 г. завершила монументальный труд – перевод романа в стихах „Евгений Онегин“» (7, с. 5–6).

 В течение почти тридцати лет (1938–1966) Бетти Альвер не выпустила ни единого сборника своих стихов. Эти тридцать лет вынужденного молчания вместили в себя Вторую мировую войну и годы оккупации, арест и ссылку в Сибирь ее мужа, где тот и умер. Не имея возможности публиковать собственную поэзию, Б. Альвер переводила Пушкина, Гете, Горького.

Первая после долгого перерыва публикация стихов поэтессы состоялась в 1966 г., когда вышел ее сборник  „Tähetund“(«Звездный час»). Появление в печати этого сборника, а также перевод его на русский язык Юнной Мориц и Светланом Семененко, вернули поэтессе былую популярность.

Betti Alver

Betti Alver

 «Повседневные дела, события обыденной жизни, многократно повторяющиеся житейские ситуации приобретают под искусным пером Бетти Альвер оттенок поэтической необычайности, не утрачивая при этом реальности ощущения доброты и горечи, которые приносит с собой уходящее время…
В конце жизни, постигнув горький опыт человека, познавшего как звездный восторг девушки, зачарованной искусством и любовью, так и горечь борьбы за кусок черствого хлеба в столкновении с суровой землей и не менее суровыми людьми, Бетти Альвер сосредотачивает в своем творчестве все многообразие своего поэтического мировосприятия. В своем творчестве она – мастер, богатый и щедрый, одаряющий как читателей, так и своих спутников по поэтической судьбе доброй и терпкой мудростью, без которой они наверняка были бы намного беднее» (4, с. 155–156).

 Вторым супругом Б. Альвер с 1956 г. был Март Лепик (1900–1971), архивариус и литературовед.

 Поэзия Бетти Альвер переведена на русский, польский, немецкий, английский, чешский, итальянский и другие языки. На русский язык стихи Б. Альвер переводили такие поэты, как Юнна Мориц, Светлан Семененко, Всеволод Рождественский, Михаил Красинский и др.

Звездный час

Бездумно налетит и сгинет ветер.
А ты — за жизнь свою и смерть в ответе.

Ты в мир пришел и не сотрешь отныне,
как пот со лба, свое живое имя.

Вот легкий лист кружит, несется мимо.
Вглядись — он падает неповторимо!

И пусть леса мертвы и безголосы,
иди — и задавай свои вопросы.

Зачем, спроси, добро приходит тайно?
И почему жестокость не случайна?
И отчего горящий в человеке
огонь живой не потушить вовеки?
И жизни звездный час в земной юдоли
зачем, придя, не повторится боле?

Спроси о том у всех, с тобой идущих.
Спроси у отошедших и живущих.

И лишь у тех не спрашивай об этом,
кто, в чью-то лодку сев перед рассветом,
на залетейской высажен равнине.

Ох, верь, им безразлично и поныне —
кто тот гребец был, послан ли судьбою
иль по ошибке их забрал с собою.
1965

(Перевод Светлана Семененко)

Räägi tasa minuga

Räägi tasa minuga,
siis mu kuulmine on ergem. 
Räägi tasa minuga,
tasa taibata on kergem.

Inimrõõmu, hingehärmi 
tunnen-taban läbi tuule. 
Ainult surnud sõnalärmi 
kuuldeski mu kõrv ei kuule.

1965

 Говори со мною тихо

Говори со мною тихо,
посмотри: я вся – вниманье.
Говори со мною тихо –
будет легче пониманье.

Счастья, скорби откровеньям
сердце радостно внимает, –
и лишь мертвых слов плетенья
чуткий слух не принимает.

(Перевод Михаила Красинского)

  Нередко случалось и так, что одни и те же стихи Бетти Альвер переводились на русский язык различными поэтами, – как, например, следующее стихотворение из сборника „Elupuu“(«Древо жизни»):

Ma nägin und: mind jättis Jumal maha,
ma sosistasin ainult: pole paha!
Ma nägin und: arm põgenes mu rinnast,
ma kohkusin, kuid lehvitasin kinnast.
Ma nägin und: mu kohal kustus laotus,
ma hüüdsin hämarusse: väike kaotus!
Ma ärkasin: päev avas valge süle,
mu armsam hellalt kummardus mu üle,
kuid surudes end vastu külma seina,
ma tundsin suurt ja põlevat leina.
(1939)

Был сон: меня покинул бог, но здраво
я прошептала: не смертельно, право!
Был сон; любовь покинула мой облик,
был страх, но взмах перчаткой – весь мой отклик.

Был сон: там свет погас, – но, тьму вкушая,
я крикнула: потеря небольшая!
Проснулась: свежий день прильнул волною,
любимый мой так нежен был со мною, –
но прижималась я к стене морозной,
в печали необъятной, жгучей, грозной.

(Перевод Юнны Мориц)

  
Мне снилось: меня Бог отверг навечно;
«Ну, что ж, пускай!» – шепнула я беспечно…
Мне снилось: нет любви моей возврата;
Махнула я – невелика утрата!
Мне снилось, будто ночь на мир упала;
«Погибни все!» – я в сумрак прокричала…
Проснулась – день сияет безмятежно,
Любимый надо мной склонился нежно, –
Но молча я к сырой стене прижалась:
Душа во мне от муки разрывалась…

 (Перевод Михаила Красинского)

  
Во времянке огонь догорал

«Будь счастлива!» – больше ни слова;
Будь счастлива, ты сказал.
Как холодно в комнате было!..
Во времянке огонь догорал…

Я бросила в печь твои письма,
Но все догореть не мог,
Шатаясь, как плакальщик скорбный,
Последний измятый листок…

 Вот мертвым упал он пеплом…
Будь счастлива, ты сказал.
Безутешно ломая руки,
Во времянке огонь догорал…

 (Перевод Михаила Красинского)

  Процитированное выше стихотворение взято из сборника „Lendav linn“(«Летающий город»). Сборник включает стихи, созданные поэтессой в 1973–1977 гг., за исключением стихотворения „Ärasaatmata kiri“(«Неотправленное письмо»), написанного в 1955 г., и „Raudahjus põlesid puud“(«Во времянке огонь догорал»), датой создания которого автор поставила 1950 год. На самом деле первоначальный вариант этого второго стихотворения появился уже в рукописи „Elupuu“(«Древо жизни») под заглавием „Lahkumine“(«Расставание»). Приводим оба варианта для сравнения:

Lahkumine

Sa ütlesid: ela hästi!                                                      
Ööd hõbetas härma-uits.                               
Meil mõlemal, süüdates ahju,                        
silma läks kibe suits.                                             

 Sa heitsid mu kirjad kõik tulle,               
Üksainus leheke jäi                                                            
seisma kesk musti tukke                         
Kui nutja noruspäi.                                                       

Sa läksid. Mu nägu on jälle                                  
nii vaikselt lukus ja pleek.                                
vaid ringutab käsi                                 .
pikk punane tuleleek.    

Raudahjus põlesid puud

Sa ütlesid: ela hästi!
Ela hästi – ei midagi muud.
Ela hästi! Toas oli nii jahe.
Raudahjus põlesid puud.

Ma heitsin su kirjad kõik tulle.
Üksainus leheke jäi
veel seisma leekide vahel
Kui nutja noruspäi.

Siis tuhka läks tuline kiri.
Ela hästi – ei midagi muud.
Ela hästi! Leek ringutas käsi.
Raudahjus põlesid puud.                              

 В честь Бетти Альвер в ее родном городе Йыгева ежегодно проводятся осенние Дни поэзии «Звездный час». В 1990 г. тартуский отдел Союза писателей Эстонии, согласно завещанию поэтессы, учредил литературную премию им. Бетти Альвер. Премия присуждается в день рождения поэтессы – 23 ноября – в Доме писателей в Тарту за самое выдающее дебютное художественное произведение прошедшего года. Премия поддерживается Культурным фондом Эстонии (Eesti Kultuurkapital).

 Библиография
 На эстонском языке:

 „Tolm ja tuli“, 1936;

„Tähetund“, 1966;

„Eluhelbed“, 1971;

„Lendav linn“, 1979;

„Korallid Emajões“, 1986;

„Teosed“1-2, 1989;

„Koguja“, 2005.

На русском языке:

 «Звездный час», 1973;

«Поэмы», 1976;

«Дети ветра» , 1979.

 Источники:

 1. Антология эстонской поэзии. Т. 2. М.–Л., 1959.

2. Антология эстонской поэзии 1637–1987. Таллинн, 1990.

3. Антология эстонской поэзии. Таллинн, 1999.

4. Неважны, Флориан: Хлеб, горькая полынь и звезды. – «Вышгород», №5–6 (2006). С. 155–156.

5. Олеск, Сирье: Бетти Альвер как комментатор Пушкина. – http://www.ruthenia.ru/document/542833.html 26.10.2010

6. Семененко, Светлан: Вступительная статья // Бетти Альвер: Дети ветра: стихотворения и поэмы. 1979. С. 5–6.

7. Альвер, Бетти: Строфы жизни (стихи в переводе М. Красинского.) — «Таллинн», №6 (1986). С. 3–5.

8. Betti Alveri Muuseum: http://www.bettimuuseum.ee/index.php?page=2&lang=1 26.10.2010

9. Muru, Karl: Betti Alver. Tartu, 2003.

10. Betti Alver: Usutlused. Kirjad. Päevikukatked. Mälestused. Lisandusi tundmiseks. Tallinn, 2007.

 Материал подготовила Т. Козырева

28/10/2010 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | , | 6 комментариев

Айн Каалеп

 
Foto: adisain.ee

Ain Kaalep

Айн Каалеп (Ain Kaalep)

Родился 4 июня 1926 г.  в Тарту в семье ученого-лесовода. В 1956 г. Окончил отделение финно-угорских языков историко- филологического  факультета Тартуского государственного университета. В 1949- 1953гг. работал в различных учреждениях в Тарту, в 1953- 1956 — воспитателем в детдоме в Имасту. С 1956 г. профессиональный писатель. Первый поэтический сборник опубликовал в 1962 г. Ежегодная литературная премия им. Ю. Смуула (1977, 1985), премия им. Ю. Лийва в области поэзии (1984).
Сейчас живет в Эльва.

А. Каалеп известен и как переводчик. Он переводил произведения Софокла, Еврипида, Овидия, Горация, Плавта, Шиллера, Гейне, Шевченко, Хикмета, Брехта и др.
А. Каалеп пишет и хайку.

Сломаны крылья –
но разве кричит от боли
божья коровка?

 *   *    *

Ночи все длинней;
по утрам на мать-и-мачехе
бусы из росы

*      *        *

Птица, не плачь!
В полночь, порою жатвы,
не смей петь о смерти.

*   *    *

Просветы в облаках
над лесом медно-золотым.
Сиянье синевы.

*    *    *

Шлепнулась капля.
Воду ли пролило летнее облако,
или толику меду?
                   (перевод М. Красинского)

 Дополнительный материал:

 Каалеп, Айн „Земные пейзажи“ (перевод с эстонского С. Семененко).- Москва : Советский писатель, 1976.

Антология эстонской поэзии : 1637-1987 г. [составитель Л. Рууд, Э. Михайлова ; предисловие  А. Каалепа ; оформление К. Онк].- Таллинн : Ээсти Раамат, 1990.- с. 252-265

Михаил Красинский  «По соломинке к солнцу: Эссе об эстонских хайку» // Мастерство перевода. Сборник 13 (1985). Москва: «Советский писатель», 1990. С. 75–90).  

 Айн Каалеп — 80
Эстонский Каалеп
(статья Светлана Семененко опубликована была в журнале «Радуга», 2006, 1, с. 2-6)

Особую радость за нынешного юбиляра мне доставляет то, что давно уже, с начала 1980-х годов, Айн Каалеп обрел полную свободу самовыражения — получил возможность выражать свои мысли и эмоции без оглядки на цензуру. Как и все мы, собственно говоря.
            Средь нынешной инертной, как всегда ленивой и нелюбопытной публики, в условиях смещения привычных эстетических и моральных установок (имею в виду, во-первых, постмодернистскую размытость категорий прекрасного и безобразного и, во-вторых, постоянно усиливающееся давление политики на литературу) Каалеп представляется мне некоей громадой, горой Арарат, спокойно высящейся над разбушевавшейся  (и от этого мутной и грязной) стихией. Каалеп невозмутимо и неизменно оптимистичен, при том что полемического задора и публицистичности в нем заметно прибавилось за последние четверть века. Об этом можно судить и по журналу «Akadeemia“, в котором он работает с 1989 года.
          Теперь ясно, что имя Айна Каалепа естественно стало в ряд имен таких славных эстонских просветителей и реформаторов, как Артур Адсон, Йоханнес Аавик, Йоханнес Вольдемар Вески (не буду перечислять всех), как ясно и то, что вслед за именем Каалепа в этот ряд в недалеком будущем естественно станут такие новые имена, как Хандо Руннель, Яан Каплинский, Калле Касемаа. (Уверен, что особняком в том же ряду будет стоять имя Юрия Михайловича Лотмана.)
         Культуртрегерство — не та сфера, в которой я достаточно осведомлен, так что пусть об этой грани творческого облика Айна Каалепа напишут другие. Мне же, как литературу и переводчику, особенно близка его твердая уверенность в том, что все языки (и народы) на земле — братья, члены одной дружной семьи, представители одной общности, которую вполне можно назвать стадом Господним. Их единит не кровное родство, а общность человеческой природы, общность духа.
        Приметы и примеры этой общности Каалеп усиленно ищет всю свою жизнь. Уже в первом своем сборнике стихов «Самаркандская тетрадь» (Tallinn, „Loomingu“ Raamatukogu, Nr. 4, 1962) Каалеп пожелал быть изображенным в облике узбека, сидящего на корточках в чайхане, в тюбетейке на рано облысевшей голове, с пиалой в правой руке и с книжкой стихов в левой (книжка иллюстрирована рисунками Ильмара Малина). На жалкой грязновато-серой газетной бумаге шмуцтитула (в те поры считалось, что стихи, в отличие от речей членов Политбюро, издавать надо попроще, поскромней) с теплым чувством разглядываю сейчас дарственную надпись автора, модернистски оформленную в виде стрелы, направленной из левого верхнего угла в правый нижний: „Ain Kaalep / tervitab sõpruses / Svetlan Semenenkot. 25.10.75.“ Вспоминаю: конец 1975 года – это время мое работы над большим сборником стихов Каалепа на русском языке «Земные пейзажи». Вскоре сборник и вышел в свет в издательстве «Советский писатель» (в импрессуме значится: Сдано в набор 2/II 1976 г. Подписано к печати 30/ IV 1976 г.).
            Без ложной скромности обращу внимание читателя на одно слово в этой дарственной надписи – на слово „sõpruses“ (в дружбе). Да, действительно, о замечательном дружелюбии этого человека не один я могу вспомнить. Очень приветливый, по любому поводу готовый сострить в своей  мягкой интеллигентной манере, Каалеп сразу располагает к себе всех, с кем общается. Представляю себе, с какой теплотой встречали его узбеки на своем народном праздник, который на их языке называется «мушойра»; татары – на сабантуе, прочие советские тюрки – на рамадане (рамазане), угрофинны (марийцы, финны, ингерманландцы, карелы, селькупы) – на своих певческих праздниках. В годы советской империи это простое человеское качество было принято именовать интернационализмом – в отличие от космополитизма, каковой термин был крайне опасен для жизни.
            Меж тем Каалеп – истинный космополит, человек мира. Об этом его уникальном качестве я уже пространно писал в статье, приуроченной к предыдущему его юбилею, 75-летию (Айн Каалеп как гений космополитизма в эстонской словесности. «Радуга», 2/ 1996, стр. 111). Повторяться не хочу, а просто отсылаю читателя к этой статье, которую, помнится, писал я легко и с восторгом. (Последний происходил от количества языков, с которых Айн переводил поэзию, а легкость – от чувства дружбы, которым он меня так щедро одарил.)
            Именно этим чувством была продиктована моя дружеская пародия на Айна, которую я включил в свой последний сборник «Эстонский альбом, или Еще не все потеряно», вышедший в свет в 2004 году. Вспоминая, с каким воодушевлением Каалеп рассказывал мне о своем участии в какой-то давней мушойре в Ташкенте, обыгрывая уникальную странность его несколько шепелявой дикции, всей душой сочувствуя его восторгам от общения с инородцами, вдруг становящимися ближе брата родного, я и представил себе, как Айн реагировал бы на ноябрьскую демонстрацию в Таллинне, если б увидел проходящих мимо трибуны эстонцев, обряженных в соответствии с тогдашними партийными установками в национальные одежды других «советских» народов. Он, по-моему, вовсе не  бурчал бы ни на ненастную погоду, ни на обязательность участия в этом «всенародном празднестве», ни на косноязычных партийных руководителей, стоящих на трибуне. Он бы только радовался по своему обыкновению: «Няэд, шейчмеш новембер /  я игальпоольмушойра-а-а, / торупиллид мянгивад, / инимешед лаулавад, / колоннид маршивад, / армеенлашед, гружинлашед, / ужбекид, туркмеенид я тейшед тюрклашед, / я муль он хеа мель, / шердче радуетча…» (Для не владеющих эстонским здесь же приведу перевод: «Видишь, седьмое ноября, / и кругом мушойра,/ трубы трубят,/ люди поют, / колонны маршируют, / армяне, грузины, / узбеки, туркмены и другие тюрки, / и мне хорошо, / сердце радуется…»
            У кого с юмором слабовато, тот, возможно, с трудом воспримет эту пародию. Что ж. Это, как говорится, его проблемы. Сам-то я хорошо знаю, как обстоят дела с юмором у Айна Каалепа.

А вот на юморе несколько иного рода я хотел бы здесь остановиться специально. Речь идет о так называемых подстрочниках – подстрочных переводах поэтических текстов авторов нерусской национальности, во множестве населявших бывшую советскую империю. Советская национальная политика обязывала печатать на русском в с е х  мало-мальски одаренных поэтов (прозаиков, драматургов) из в с е х административных образований Советского Союза от советской республики до национального округа. А где было взять столько переводчиков? Выход был найден простой – специальные бригады знатоков «национальных» языков (не понимаю до сих пор, как могло бытовать такое странное словосочетание,- укажите мне, какой язык не является национальным, эсперанто разве, но он вроде уже благополучно почил в бозе). Эти специальные бригады и сооружали русские подстрочные переводы, чтобы русские же «переводчики» «переводили» эти тексты на поэтический русский, то есть загоняли их в стихотворную форму. Борис Слуцкий, человек очень совестливый, но слишком советский, даже написал об этом процессе стихотворение, где гордится своим умением переводить «с болгарского и польского»- с языков, которых не знает. (В самом деле, чего не сделаешь ради так называемой «дружбы народов» — тоже термин, непонятно что значивший и нынче вовсе исчезнувший из употребления.) В Грузии существовала даже специальная мощная организация – Бюро по переводу грузинской поэзии на другие языки, помогавшее таким незнайкам с помощью русских подстрочников выполнять эту почетную миссию. Слава Богу, с развалом империи эта практика канула в небытие: теперь слову «перевод» возвращено его первоначальное значение. К языку- посреднику прибегают в иных, специальных случаях, к литературе отношения большей частью не имеющих.
            И нынче мне приятно отметить, что основной пафос публицистики Айна Каалепа последних лет как раз и заключается в настоятельных призывах овладевать языками других народов – соседних и отдаленных. Незнание их – явление уродливое. Человеку, владеющему лишь своим родным, кичиться нечем. Он обречен на немоту, лишь ступит за пределы своей родной деревни, города, края. Он обречен на элементарное незнание (невежество), как только речь зайдет о чем-то, чего профессиональные переводчики по той или иной причине перевести на его родной язык еще не успели. Наконец, он в гораздо большей степени, чем другие (владеющие двумя-тремя иностранными языками), подвержен вирусу национализма – болезни, подточившей силы и даже истребившей не один народ на земле. Незнание языков – явление столь же уродливое, как чья-то речь, записанная чужими буквами. Как этот пресловутый «сейтсмес новембер», вместе со своим русским оригиналом («седьмое ноября») канувший в Лету. Тут, как мне кажется, я рассуждаю вполне в духе Айна Каалепа, нашего славного юбиляра.

* * *
Если в прошлый раз (год 1996-й) в подборке стихов Каалепа я стремился показать его «космополитизм», предельно расширив географию тематики, то нынче мне хотелось бы ограничиться одной его ипостасью – эстонской. В стихотворении «Нет, пророком я быть не хочу…», написанном несколько десятилетий назад, в самом начале поэтического поприща, Каалеп-поэт, отталкиваясь от простой библейской истины «нет пророка в своем отечестве», недвусмысленно формулирует свою заветную мечту, свою главную цель жизни: «я хочу быть певцом…чьи песни учат красоте, добру, справедливости… певцом, говорящем со своим народом».
        Слово prohvet (пророк) в эстонском языке с его сравнительно новой, сложившейся всего полтора века назад терминологией, двузначно. С одной стороны, пророк- это, несомненно, властитель дум, «певец», как говорит сам автор, но одновременно и просветитель, трудящийся на ниве народного образования. Его неотъемлемый атрибут – книга, печатное слово. С другой стороны, пророк – это проповедник, посвятивший себя задаче религиозного просвещения «темных» народных масс. Его неотъемлемый атрибут – крест (речь идет о христианстве), а нередко и меч (примеров в истории хоть отбавляй). Если первый неизменно добр, широк душой, терпелив и кроток, то второй нередко агрессивен, настойчив, нетерпим по отношению к инакомыслящим. Ясно, что второе значение этого слова для Каалепа неприемлемо. И в данном стихотворении не содержится  ничего,  что могло бы дать повод заподозрить автора в стремлении стать пророком с крестом на шее, с Евангелием в одной руке и с мечом в другой. Айн Каалеп давно стал «певцом», то есть народным просветителем, обладающим не только красноречием, но и поэтическим даром. То есть главной своей цели он достиг, за что честь ему и хвала и кимвалов бряцанье.
                                                  Светлан Семененко

 Айн Каалеп
   Нет, пророком я быть не хочу,
не хочу быть пророком, чьи слова полыхают небесным огнем,
опаляя его же лохматую бороду;
пророком, который беседует запросто с богом,
фамильярно справляясь о его здоровье;
не хочу быть пророком, не знаменитым в своем отечестве.

    Ибо для того, что я знаю,
что я хотел бы сказать,
что я стал бы провозглашать со всех кафедр,
не надобно быть пророком.

    Ведь то, что хочу я сказать, знают все,
и почти все хотят это выразить
и даже провозглашать со всех кафедр.
Я хочу говорить о том, что рассвет наступил.
Я хочу говорить об утре и о полудне.

     Время надо всерьез принимать.
Столетье весит немало.
А сейчас век рассвета, и почти все это знают.

     Но бродят еще привиденья вокруг
и хрипло поют о закате.
Они и об утре тоже поют – об утре на кладбище,
где осовевшие гробокопатели
хрипят гимны жизни.

    Пророком я быть не хочу, но предсказываю:
все привиденья будут в землю зарыты,
и по этому поводу мы выпьем водки и цинандали,
сливовицы, арака, токая,
и ямайского рому, и шотландского виски.

    Я хочу говорить о том, что рассвет наступает,
что я пою предрассветные песни.

    Я хочу петь о многом, ведь становится с каждым часом
все светлей и все больше видится предрассветных пейзажей.

   Я хочу быть певцом.
Певцом, чьи песни учат красоте, добру, справедливости,
вселяют надежду в сердца,
певцом, говорящим с народом,
певцом, у которого есть что ему предложить,
чтоб стал он богаче и веселее;
и еще, пожалуй, певцом,
знаменитым в своем отечестве.

                          (перевод Светлана Семененко
                           «Радуга», 2006, 1, с. 7-8)

31/05/2010 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | 2 комментария

Аугуст Санг

Аугуст Санг

 

эстонский поэт Аугуст Санг  1914-1969      

     

    

   

   

 Воспоминание   

Стою я в парке Тоомемяги  
за пять минут до девяти.    
Цветет черемуха в овраге.   
Пора на лекцию идти.      

Под небом сдержанно-неярким    
торчу себе и не тужу   
и с моста Ангела на Тарту  
как зачарованный гляжу.      

Судьбой Вселенной озабочен,   
заботы прошлые поправ,    
я очень юн, блондинист очень   
и титанически-кудряв.      

Скорбя, ликуя, уповая,   
твердил я заданный урок,   
а после туча грозовая  
затмила солнце. Вышел срок.      

Мне жизнь велела: выбор сделай,    
не расточая лишних слов…    
(Блажен решительный и смелый!)    
К ответу не был я готов.      

Сквозь сонмы зим в больших сугробах    
я и доселе узнаю     
всех молодых и крутолобых 
друзей, что умерли в бою.      

Как долго в снежной круговерти   
я пробыл… Верно, целый век!    
Чтож? Разминувшийся со смертью,   
должно быть, счастлив человек?      

Уже ветрам оледенелым    
из сердца не унесть тепла!   
Война прошла, и выбор сделан,   
да только молодость ушла.      

А голос журавлиной тяги   
звучал в руинах роковых,    
и вот я вновь на Тоомемяги   
среди деревьев вековых.      

В переводе Леона Тоома (1921-1969)-  
о переводчике смотри подробнее    http://ugolok2007.blogspot.com/2010/02/1921-1969.html

11/02/2010 Posted by | Литературный Тарту, Стихотворения, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Вальмар Адамс

   Вальмар Адамс (Valmar Adams) 1899- 1993

Вальмар Адамс

Вальмар Адамс

Жизни высший час наступает тогда,

когда понимаешь:

ты с а м выбрал свой земной жребий.

(Перевод Светлана Семененко)

                 Поэт Вальмар Адамс (полное имя Владимир Карл Мориц Адам), с 1918 по 1923 год
писавший под псевдонимом Владимир Александровский.

      Отец — Теодор Александер Адамс, прожил большую часть жизни в России, владел столярной мастерской. ”Отец вернулся в Эстонию в 1918 году, потеряв во время революции все свое состояние. Он работал в Таллинне железнодорожным сторожем и умер в 1920 году.”

      Мать – Ольга Теодора Амалия Адамс, урожденная Экерт, родилась, как и отец Адамса, в 1856 году. Оба они были лютеранами. Владимир Карл Мориц Адамс был крещен в лютеранской церкви святого Петра в Петербурге. До 10 лет Адамс жил в Петербурге. В 1909 году родители развелись. Владимир с матерью переехали в Тарту, где его отцу принадлежал дом….»(1)  Учился Вальмар Адамс в Тартуской частной русской гимназии, которую окончил в 1919 году. «В детстве эстонским языком он не владел. В Тарту он освоил разговорный эстонский язык, но по-настоящему овладел эстонским уже в 1920-е годы, когда учился на отделении эстонской филологии Тартуского университета.

„ Легенда о русском поэте Владимире Александровском возникла во время работы Адамса в газете «Молот» в конце 1918 – начале 1919 годов. Но он выступает в этой газете и под своей фамилией.  Например, обращение к журналистам подписано секретарем Временного Исполнительного Комитета Союза Советских журналистов г. Юрьева Адамсом. В 1920- 1921 годах работал инспектором в Печорской реальной гимназии, Адамс фигурирует там под двойной фамилией Адамс- Александровский. Поэтический псевдоним превратился в часть фамилии. В литературных кругах Адамс- Александровский воспринимался уже как просто Александровский.»…

            «Возможно, псевдоним Александровский возник от второго имени отца Александер. В 1920- 1930-е годы В. Адамс жил в Тарту вместе с русской мачехой (отец в то время уже умер).»…

            «В 1924 году В. Адамс сдал в печать свой первый сборник стихов на эстонском языке.»…

            «…теперь можно уверенно сказать о том, что В. Адамс начал публиковать свои стихи не под псевдонимом Владимир Александровский, как полагали ранее, а под своей подлинной фамилией и именем Владимир Адамс. Позже он изменил имя на Вильмар, а затем на Вальмар. Видимо, изменение имени дало почву для легенды, что Адамс изменил и свою фамилию.» (1)

 Проводить осенние невзгоды

Мы хотим веселой тризной.

Но понять нельзя погоды,

Словно женщины капризной.

То теплом пугнет нежданно,

То опять пахнет морозом.

Будь готовым беспрестанно

К неожиданным курьезам.

Но в проказах этих скрыта

Очень скверная подкладка,

Ежечасно жди бронхита

Что, мой друг, весьма несладко.

Юрьев, 3 декабря 1914

            Влад. Адамс

Публикация Г. Пономаревой

Юрььевский вестник. 1914. N27, 8 декабря (1)

 «В 1929 году Вальмар Адамс окончил философский факультет Тартуского университета, получив ученую степень магистра философии. Впоследствии продолжил образование в университетах Праги, Берлина, Мюнхена и Вены. С 1940 г. на преподавательской работе в Тартуском государственном университете, в 1945- 1970 гг. (с перерывами) доцент кафедры русской литературы этого вуза. С 1946 г. кандидат филологических наук.

            Как литературовед главным образом занимался изучением русской литературы XIX и начала XX вв., особенное внимание уделяя русско- эстонским литературным связям. Автор многочисленных исследований и статей о Пушкине, Кюхельбекере, Лермонтове, Блоке и других писателях, о восприятии их творчества в Эстонии, а также составитель сборников эссе, афоризмов, философских и литературных маргиналий » (2)

 …Из неизданного сборника «Репрессированная поэзия» поэта и переводчика, журналиста и писателя Светлана Семененко:
 «…В 1922 году Вальмар Адамс вместе с другими русскими поэтами (Игорь Северянин, Борис Правдин, Иван Беляев) был участником альманаха «Via sacra». В эти годы Адамс увлечен русской поэзией, многими модернистскими течениями, что и сказалось на его поэтике. С 1924 года Адамс переключается на эстонский и до 1939 года выпускает пять сборников стихов, в которых предстает как интеллектуал, мастер стихотворной игры и стихотворного жеста, экспериментатор в области рифмы. Следующий сборник —  избранные стихи «Запыленное золото юности», Адамсу удалось издать лишь после долгого перерыва, в 1972 году.
Вот и давайте подсчитаем: сколько же лет этот яркий, темпераментный поэт вовсе не появлялся на поэтическом горизонте? Получается – более трех десятилетий.
     После войны Адамс работал в университете, где короткое время (1948–49) возглавлял кафедру русской литературы, но в 1950 году был репрессирован и пять лет провел в казахстанских лагерях и ссылке. У свирепой Софьи Власьевны (то есть Советской Власти) суд был строгий и справедливый. Вот тебе пять лет лагерей, а выйдешь – получи еще «по рогам» (так называли поражение в правах, неминуемо поджидавшее почти всех отмотавших лагерный срок).
      По возвращении из казахстанского лагеря Вальмар Теодорович вернулся к преподаванию, но в сильно урезанном объеме. До начала 1970-х ему вовсе не давали печататься. И вот парадокс и свидетельство силы духа – ему все-таки удалось протащить сквозь цензуру несколько стихотворений о лишениях и унижении, перенесенных в лагере. Для чего многоопытный зэк прибег к «эзоповой фене». (Обратите внимание на стихотворение INFERNO (то есть «Ад», вслед за Данте). Вальмар Теодорович Адамс, петербуржец по рождению, первым языком которого был русский, стал ярким эстонским поэтом.
     А мне под конец интересно спросить (жаль, за долгие годы почтительной дружбы с мэтром я так и не удосужился задать ему этот вопрос): а в лагере-то он был – кто? Эстонец? Русский?
Отвечу сам, мэтра Адамса, прожившего очень долгую жизнь, увы, уже не спросишь, а свирепая Софья Власьевна не особо различала своих жертв по национальности. Он и в лагере оставался ч е л о в е к о м. И умудрялся протестовать и после освобождения, охотно прибегая в стихах к «эзоповой фене», то есть к языку недомолвок и намеков, которые внимательный читатель научился улавливать очень хорошо. Помню, я как-то показал ему вариант перевода одного его стихотворения, в котором ключ чистой родниковой воды, бьющий из земли, был назван «источником». Он возразил: лучше все-таки взять вариант «родник». Слово «источник», учитывая лагерный подтекст, имеет все-таки другое, нежелательное в данном случае значение…“(3)

1. Галина Пономарева «О первых стихах Вальмара Адамса».- Радуга, 1999, N1, с. 75-78.

2. Антология эстонской поэзии 1637-1987.- Таллинн: «Ээсти раамат», 1990, с. 397

3. Светлан СЕМЕНЕНКО „Репрессированная поэзия: Вальмар Адамс“- «ДД», 2007, N44, 8-14 июня

 

* * *

Я сам себе судья: никто не волен
стервятником кружиться надо мной,
тем более не смеет вить гнездо
на голове моей. Орел ли, коршун –
всё хищники, им только бы когтить
добычу, плоть терзать. Я не добыча.
Я стар, но старые мои глаза
острей, чем у пернатого убийцы.

И бог мой – Аполлон, а не Меркурий,
верховный покровитель всякой дряни.
Я есмь м ы с л и т е л ь. И я мыслю так:
пусть ласточка летит и вьет гнездо
под крышей у меня.
А если коршун –
ежом свернусь, попробуй взять меня!

Я БЫЛ РОДНИК

Я был родник – в тяжелую годину,
хоть под землей, но заодно со всеми.
Молчало сердце – я молчал годами
или того поил, кому был нужен.

Кто сруб поставил надо мной – тому
яд лихолетья был уже не страшен.
Да, нас порой затягивало тиной,
но никогда огням болотным синим
не удавалось нас увлечь в трясину.

Я был родник, и я остался им:
в дому, в стихе, везде – живу покуда.

INFERNO

Данные Данте об Аде не соответствуют истине.
Ад обладает весьма целесообразной структурой.
Он одноэтажный, о кругах нет и речи.
У каждого здесь свое место.
Перед воротами две цветочные клумбы.
Никто там не пьет, не бузит.
Никто не вещает, не думает.
Ад отапливается теплым дыханьем его обитателей.
Курить там разрешается всем, поскольку и это
повышает температуру.
Есть в Аду и кино, а по ночам у каждого свой театр,
днем же никто ничего не смотрит
из-за недостатка времени.
В Аду нет никаких проблем,
ни мировых, ни материнских, ни прочих
и вообще ничего,
один только бухгалтер.

Добро пожаловать!

ИЗ СВИТКА АГАСФЕРА

Вернулся я домой, измучен, изможден,
из дальних стран, холодных и суровых.

Закрою двери, окна затворю,
охаянной души замкну все щели.

Пусть одиночество мое питает мрак.
Пусть рот немой
свинцовой болью сводит.

Давленье крови поднялось.
Но жаркий ток ее
не устает,
все так же верен жизни.

ДИАЛОГ СО СМЕРТЬЮ

Мой дырявый челн сносит к берегу,
весла вконец измочалены,
как слепец вхожу в вечер пасмурный.
Кровь усталая, вино старое
уж не тешит сердце, не радует.
Тут же около доски свежие тешут плотники.
В стороне учтивый завкадрами
ждет моего приглашения.

Из последних сил подымаюсь встречь,
валидол прячу за спину,
говорю чин чином, как следует:

– Прошу садиться, в ногах правды нет,
косу-то повесьте вон там в сенях,
придется вам обождать чуток,
работа, знаете ли, дела,
ну да и всякое прочее!

Перевод Светлана СЕМЕНЕНКО

День за днем 18 мая 2006

 

* *
Не выношу поэтов —
которых легион,-
их дудок и кларнетов
благоприличный тон.

Ребячливы, забавны,
свистулькой тешат свет.
Кто клоуны, кто фавны…
А кто из них — поэт?

Кто, зная толк проказам,
однажды не шутя
рискнет назваться разом
пророком и дитя?

Кто жизни нашей диво
воспел? Кто, став собой,
вдохнул в свои мотивы
души палящий зной?

Ах, флейтам не в обиду
добавлю: неспроста
они нарядны с виду.
Внутри их — пустота.

Перевод Светлана Семененко

Материал подготовили Тамара Козырева и Ирина Валиулина

22/10/2009 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | 1 комментарий

Ханнес Варблане

Ханнес ВарбланеХАННЕС ВАРБЛАНЕ

В этом году у поэта юбилей — 60 лет. Мы нашли интервью, которое он дал переводчице Марине Никоновой десять лет назад, когда ему исполнилось 50 лет (Радуга, 1999, 1, с. 60- 71). 

Ханнес Варблане
Почему мир фантастичен…  
Из диалога поэта с переводчиком
.

Марина Никонова: Расскажи, пожалуйста, немного о себе. Такие банальные вещи: где родился, где учился, где работал?
 Ханнес Варблане:  Родился я в Мульгимаа, со стороны отца корни мои оттуда, а со стороны матери с Сааремаа. Родился я 18 июня 1949 года в Выхма, в местном роддоме. Мама была учительницей, отец тоже учитель. Познакомились они в Вилливереской школе. В Выхма я прожил очень недолго и когда мне исполнился год, мы переехали в Карстна, можно сказать, в самое сердце Мульгимаа. Там я рос, ходил в школу, мама учительствовала в той же школе, отец был сначала учителем, затем директором школы до 1964 года. Посколько в партию он вступить отказался, то нам пришлось уехать оттуда, но все мое сознательное детство прошло в Карстна, очень красивом месте, связанном с литературой, так как в той же школе учительствовал, а затем был и директором знаменитый эстонский поэт Эрик Адамсон, о котором я в то время, конечно, мало что слышал. После окончания восьми классов я поступил в Ныоскую школу в специальный физический класс. Затем поучился год в Тартуском Университете на отделении эстонской филологии — с тех пор у меня осталась масса знакомых среди эстонских филологов. Забавно, что с этого курса вышло 11 членов Союза писателей. Но больше года я там не выдержал, весь 68 год я просто бродил по Эстонии и в 69 году поступил снова в Университет на историческое теперь уже отделение, которое и закончил в 1974 году по специальности англо- американская история, хотя моя первая курсовая работа и последующие интересы были связаны больше с англо- американской литературой. После окончания университета один год работал в школе, недалеко от Тарту, учителем. Это была школа для трудных детей, которые вообще не горели желанием чему- либо учиться, и я преподавал там не только историю, но и географию, математику, физику, английский, эстонский, только что не труд, хотя и его мне пытались навязать.

            Затем 5 или 6 лет я работал в музее спорта научным сотрудником, потом два- три года вообще не работал, подвизался на стройках. Это было сложное время — начало 80-х, все мои друзья были диссидентами, КГБ заработало активно. Многие мои друзья сидели. Иногда у меня бывает такое чувство, что они сидели и за меня, но они старались не очень посвящать меня в свою деятельность, говоря, что мое дело писать стихи, переводить и заниматься литературой… Каждому свое, и, наверное, я бы тюрьмы не выдержал. Потом я начал работать в Тарту в Художественном музее, сначала простым техником, потом научным сотрудником и устроителем выставок — как- то подсчитал, что за эти 15 лет я участвовал в организации примерно 700 различных выставок. Вообще из- за моей работы у меня образовался очень широкий круг общения: я знаю многих  историков, филологов, математиков, физиков, я знаком и со многими географами и биологами, я, конечно, знаком хорошо со множеством художников и вообще с людьми искусства, благодаря работе в музее спорта у меня много знакомых среди спортсменов. Мне самому нравится, что мой круг интересов так широк и еще я очень доволен, что в советское время я смог объездить так много мест, где я только не был: и в Одессе, и в Минске, в Ленинграде, и в Москве, и в Свердловске, и в Нижнем Тагиле, и во Владивостоке, и в Центральной Азии… Теперь совсем другие возможности. Я вот теперь должен ехать в Финляндию, через две недели в Англию. Раньше я и помечтать об этом не мог! У нас даже был в свое время шуточный клуб, членами которого могли стать только те, кто никогда не выезжал за границу и членство в этом клубе считалось очень почетным. А теперь мы все объездили уже по полмира, даже я был уже в Амстердаме, в Праге, в Вене, в Берлине, в Венеции. Даже не верится, что мне к 50-ти годам жизнь дала такие возможности.

М : Ты упоминал о знаменитых 60- х годах. Чувствуешь ли ты себя человеком 60-х, человеком того поколения? 
 Х
: Мне кажется, что люди объединяются даже больше не по поколениям, а по группам. Конечно, принадлежность к определенному поколению есть, но разница в пять- шесть лет не так уж ощутима. Вообще же я был всегда в оппозиции к советской власти, все мои друзья были диссиденты и я лично в отличие от того же Яака Алика никогда не верил в возможность изменения системы изнутри. В то же время я никогда не был связан напрямую ни с каким определенным диссидентским движением. Я всегда был одиночкой… Вообще я не был никаким борцом. Мне смешно, когда теперь все кому не лень называют себя борцами. Хотя среди моей родни со стороны матери был высокий военный чин в первой Эстонской Республике, моего деда расстреляли в 1946 году, он был волостным старостой, у семьи был большой, в 70 гектаров хутор, бабушка была вынуждена скрываться, и никогда мы не надеялись на какую- нибудь компенсацию… В то же время родители никогда не склоняли меня ни к какой борьбе за независимость, жизнь принималась такой, как она есть, никто не запрещал мне вступать, в пионеры, но уже в третьем классе я понял, что что- то не так, хотя дома никакой специальной антисоветской пропаганды не было. Я сравнительно рано начал читать, дома было много книг. Конечно, все книги Эстонской Республики были уничтожены, сожжены на хуторе. Вообще жили мы бедно. Белую булку, например, я увидел в первый раз в четыре года, в 53 году, в год смерти Сталина, когда в Карстна были большие военные учения и советские офицеры были направлены к нам на постой, и у них- то я и увидел булку и впервые попробовал. Я не скажу, что мы голодали, все- таки в деревне было чуть полегче. Бабушка моя получила образование еще в царское время, когда русский язык  учили так, что должны были заучивать наизусть целые главы «Евгения Онегина» и никакой, кстати, неприязни к языку не было. Сейчас ситуация как- то разрядилась, а сразу после установления независимости вопрос стоял очень остро. И меня это раздражает. Вот пример: мои племянник и племянница, которые учились в средней школе как раз, когда русский язык был в загоне, то есть можно было учить его, а можно было и не учить. И что же: они знают английский язык, знают финский, как большинство таллиннцев, а русского не знают. И вот полгода назад они пошли на курсы русского языка. Второй пример — мой сын. У него экономическое образование, которое он продолжал в Англии. В годы учебы в Университете он работал в Германии и там от его знания английского и немецкого языков было немного толку, их знает каждый, а вот то, что он знал русский, имело для него очень большое значение. Мое твердое мнение, что никогда ни к одному языку нельзя относиться с пренебрежением.  

М : Еще один традиционный вопрос — когда ты начал писать стихи? 
Х
: Обычно стихи начинают писать в 16- 17 лет, у некоторых это с годами проходит, у некоторых превращается в привычку. Что касается публикаций, то впервые мои стихи были опубликованы в 1985 году, а первый сборник стихов — в 1989- 1990 годах. И вот теперь у меня уже вышло четыре сборника и пятый в издательстве. Я думаю, что к 50-летию у меня выйдет уже и шестой.

М : Обычно люди, которые начинают писать стихи рано, в школе, в Университете, с возрастом пишут все меньше и меньше или же переходят на прозу. Это типично. Ты же пишешь все больше и больше и при этом все лучше и лучше. Я открываю твою последнюю книгу и нахожу в ней ну просто гениальные стихи. Как тебе это удается? 
Х
: Ну, я-то ничего гениального в них не нахожу. К тому же ты не читала моего последнего сборника. А если говорить о пятом, то, может быть, этот звездный час уже и позади. Я реалист. Что же касается писания, то для меня это не работа, это образ жизни, я могу писать где угодно, пишу много, много раздариваю, просто теряю, иногда нет под рукой бумаги и карандаша, многое остается незаписанным.

М : Не думаешь ли ты, что в какой- то степени это связано с изменениями, произошедшими в жизни, с большей открытостью окружающего мира, с новыми возможностями и впечатлениями? 
Х
: Я не стану отрицать, что с открытостью и большей свободой это несомненно связано, но для меня лично ничего не изменило завоевание независимости, от этого я не стал писать ни меньше, ни больше. У меня нет никаких особых причин восхвалять это государство и пишу я о своем внутреннем мире, о своем отношении к окружающему миру.

М : Еще один вопрос:  в твоих стихах часто фигурирует Тарту. Что этот город для тебя?
Х
: Это город, в котором я живу, в котором мне живется хорошо, в котором живут мои друзья, мои любимые женщины… город, в котором прошла все- таки моя жизнь. Тарту сформировал меня, хотя корни мои в деревне и, может быть, до сих пор внутренне я настоящий сельский парень, даже хуторянин. И я очень счастлив, что детство, проведенное в деревне, мне многое дало в восприятии мира, что у меня и потом была возможность встречаться в жизни с самыми разнообразными людьми: от последних забулдыг до президента.  

М : Может быть, твоя жизнь могла бы сложиться совсем иначе, проживи ты ее в Таллинне? Все- таки столица. 
Х
: Я не думаю, что смог бы жить в Таллинне! Правда, и в Вильянди тоже не смог бы. Не знаю, может быть, в каком- нибудь другом городе: в Хельсинки, например. Я жил два месяца в Петербурге и мне понравилось, месяц в Минске и мне тоже понравилось, но это ведь два месяца, месяц. А для жизни, наверное, Тарту — это самый подходящий для меня город. Когда- то я даже подумывал о переезде, но теперь здесь все мои друзья, хотя, пожалуй, и в Таллинне их не меньше, — но больше двух дней я там не выдерживаю. Но вот что забавно, мои друзья в Таллинне часто встречаются друг с другом, только когда приезжаю я. А так, кто живет в Нымме, кто в Ласнамяэ, кто в Мустамяэ — люди просто ограничиваются общением по телефону. Конечно, если хочется анонимности — это другое дело…

М : Ты немного уже опередил мой вопрос, но все же: сейчас все хотят скорее быть опубликованными где- нибудь за границей и непременно быть переведенными на английский, французский, какой угодно другой язык, но быть переведенным на русский язык вроде бы не очень в моде. А ведь в журнале «Радуга» именно русскоязычные читатели впервые в жизни прочтут о тебе и твои стихи на русском языке.  
Х
: Я очень рад этому. Я и до сих пор читаю по- русски толстые литературные журналы, конечно, не от корки до корки, на это просто не хватает времени, но самое интересное прочитываю. И именно русская публика самая чуткая в восприятии стихов, воспитанная на русской поэтической традиции, может быть, даже более чуткая, чем наша.

М : Не боишься ли ты, что русский человек, такой, каким его часто представляют, не поймет того, о чем ты пишешь. Что в твоих стихах есть что- то «специфическое»- эстонское, что непонятно русскому читателю? 
Х:
Я не боюсь этого, я воспитан на русской эмоциональной поэзии и сам я человек эмоциональный. Я не герметичен, не замкнут на себе в том смысле, что я создаю свой внутренний мир, но не скрываю его от других. Есть люди, которые создают себе пространство и оберегают его от других ценой крови. Есть и другие, кто расширяет свое пространство за счет других, доводя это до имперских границ, и тоже делают это ценой крови. Я не из тех, для кого «мой дом — моя крепость» и кто готов защищать свой мир любой ценой. Я и сам готов многое воспринимать, я открыт для других.

М : В продолжение этой темы: как ты относишься к той, можно сказать, черной дыре, образовавшейся во взаимоотношениях людей литературы и искусства России и Эстонии. Несколько лет было ощущение, что дверь закрыта. Приоткрывается ли она понемногу и нужно ли это, в частности, Эстонии? 
Х
: Я считаю, что это очень нужно! Конечно, самое страшное позади, те политические игры и ограничения, которые влияли на жизнь — и это естественно при таких серьезных политических и исторических изменениях — затихают, а как только достигается определенная стабильность в обществе, все встает на свои места. Это смехотворное положение было создано далеко не только со стороны Эстонии, это было отношение и со стороны российской интеллигенции, которая, вроде бы все понимая и приветствуя, страдала имперской болезнью.

М : Как человек, который сам больше всего на свете любит любить, я не могу не спросить тебя — что для тебя любовь, не обязательно в смысле мужчина и женщина, но — я и мир, я и другой человек, я и Бог… В твоих стихах много слов о любви. 
Х
: Для меня любовь не бывает без ненависти, они настолько связаны друг с другом. Мне не нравится, когда говорят только о любви, любовь — это всегда страдание, ненависть. Говорить о любви вообще я не умею, любовь это так сложно, любовь это мудрость, и я пытаюсь, когда пишу о любви, осмыслить для себя, что она есть, как далеко можно зайти в любви, когда любовь становится опасна… Любовь — это в какой- то степени понимание и толерантность. Хотя и у толерантности есть свои границы. И у меня как у индивидуума есть свои границы, которые не стоит переступать, потому что тогда я становлюсь плохим, жестоким. И если в отношениях индивидуум- государство пойти на компромисс легче, в силу регламентированности этих взаимоотношений, то между двумя индивидуумами компромиссы и уступчивость очень нелегки.

М : И, может быть, последний, тоже банальный вопрос: что для тебя главное в жизни? 
Х
: Во- первых, я хотел бы, чтобы человек делал то, для чего он предназначен. Потому что все- таки самое большое несчастье — это когда человек, по материальным соображениям или по принуждению, должен заниматься тем, для чего он не создан. Счастливый человек — это человек, который, который нашел свое дело в жизни, однако большинство людей этого своего дела не находят и поэтому несчастны. Счастье — это когда ты можешь себе позволить не делать того, чего не хочешь. Кто- то сказал мне однажды, что я хочу делать то, что я хочу, а в жизни так не бывает, в жизни, наоборот, девяносто процентов того, чего ты не хочешь и только десять того, что хочешь. Я же старался жить всегда так, чтобы девяносто процентов было то, что я хочу, и только десять того, чего я не хочу делать. И я считаю, что, может быть, к несчастью окружающих, но мне это в общем удалось. И хотя стихи мои не очень- то радостные и сам я не очень- то добрый человек, но я счастливее многих, каким бы удивительным это не казалось… И, конечно, свобода, определенная свобода. Трудно определить, что это такое — внутренняя свобода, свобода общения с другими. Свобода — это не что- то раз и навсегда данное, неизменное. За свободу приходится все время бороться и только тот, кто не устает за нее сражаться, достоин ее. Но без свободы я не могу.

Время
мной потерянное
уже и не время вовсе
шесть пальцев на грифе гитары
остальное лишь звук пустой
По клавишам стонущего органа  
ты водишь моей рукой. 
И однажды простишь меня
просто простишь.

 
На набережной

не проси у меня дурного
хорошего попроси
те что жгут на набережной костры
знают точно о маяках
знают что свет мерцающ
знают что свет зовущ
знают что в темноте
каждый из нас ошибался

 
В
этот никчемный город
выйдет ночь из окна
и деться теперь куда
вечер окна закроет
рот закроет глаза закроет
больше нас и не клича
выдавив окна кирпичик
входит город

Бог
простит
мне мое житье
и ты ошибки мои

 
Столько вечеров

столько вечеров я все думал
что не было у меня права
тебя заставлять плакать лишь потому
что я с тобой спал
Все
тебя примеряют
ко мне
и говорят
это любовь
я в тебе ищу
недостатки
ощущаю в себе
состраданье
все говорят
жизнь повторяется
вместе с любовью
разгляди же в моих глазах
двоих непониманье

 

Нет

не знаю что сделал я
с жизнью своей
даже не знаю того 
что другие с ней сделали
об одном лишь молю до боли
если можете
не живите моей ложью
моей болью что я сам себе причинил
еще  
до знакомства в вами

 

Почему

все о чем пишешь так трудно понять
почему любишь почему ненавидишь сам того не желая
почему ночь сменяется днем а день ночью
почему от этого жизнь изменяется
почему разъедает ненависть любви
реальность
почему так легко забываешь все отвратительное
почему мир фантастичен почему туманны мечтанья
почему живешь хоть знаешь что это не вечно
почему историю жизни твоей пишет смерть твоей же рукой
почему живешь почему это ценишь
почему изо дня в день выкрикиваешь заезженные сюжеты
в этой жизни из которой стена это лишь выход

Перевод Марины Никоновой
Радуга, 1999, 1, с. 60- 71

 

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

Я люблю тебя и буду любить
До последнего часа,
Пока над мной небо и звезды.
Ты и я, все что вокруг.

Верь в мою любовь к небу.
Мое доверие к неверию.
Верь, что в бесконечном страдании
Все что во мне — это любовь.

(перевод В. Кругловой).

ПЫЛАЮЩЕЕ ВРЕМЯ.

Время за белым и синим временем
В черно-багровый выжжено цвет
Вечер не дарит спасения
Ох оправдания нет

Как победителям так побежденным
Дал бы надежды и боль утаил
И милосердие ложью сраженным
Вняв мольбам их в могилы пролил.

(перевод Т. Соколовой).
http://kryscha.by.ru/arhiv/varblane.htm

24/09/2009 Posted by | Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | 3 комментария

Кай Крашевски

Кай Крашевски «Формирование мифологического образа Тарту в русской и эстонской культурах»: диссертация на соискание ученой степени magistrum artium по русской литературе

17/04/2009 Posted by | Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | 1 комментарий