Литературный портал

Тартуской городской библиотеки

Тийт Алексеев «Тартуский мир»

Тийт Алексеев «Тартуский мир»

Поезд лязгнул и остановился у какого-то деревянной резьбы китайского храма. На храме висела вывеска «Тарту». Я прибыл на место…
Я не спеша направился к центру города вдоль улицы с постриженными под спаржу деревьями. По правую руку стояли дома, с крыш которых и каменных балконов кое-где свисали бог знает как попавшие туда одинокие березки, а по левую — ёжился в парке полинявший и утративший первоначальный цвет фонтан в форме медведя…
Я миновал дом Общества и дом Сакала, где, по мнению журналистов, давалось направление Эстонскому государству, на самом же деле накачивались пивом. Купил в сколоченной из зеленых планок будке пачку сигарет и у горло-лечебной клиники свернул на улицу Валликраави. Чуть поодаль возвышалось рыжее здание Государственного архива, и вот этот-то дом был уж вовсе не от мира сего. В начале прошлого века там обосновалось общежитие, тесные каморки которого заполняли сотни русских и немецких студентов, державшие на столах сплошь книги Декарта и Платона, а в ночных тумбочках порнографические романы XVIII-го столетия…

Полный текст рассказа на русском языке, впервые напечатанном в журнале «Looming» в 1999 году, можно прочитать в журнале «Вышгород» 2017, №1-2, с. 7-40.
Перевод с эстонского Людмилы Симагиной.

Реклама

25/04/2017 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Марина Горунович

Марина Горунович (Раудар)— уроженка Тарту и сейчас живет в Тарту. Более 20 лет ведет русскую секцию при Тартуском отделении Союза пистелей Эстонии, занимается литературными переводами.

МОЕМУ ТАРТУ

Граду Юрьеву-Дорпату-Тарту я песню слагаю,
Места этого нет для меня ни родней, ни больней.
Родилась в нём, росла, а сгодилась ли — право не знаю,
Но срастаюсь с судьбою его с каждым годом сильней.

Тарту — это веков разноликих былая громада,
Что легко и естественно в сердце легла и живёт,
И студенческий лик, и раздумье старинного сада,
И река, что меж Русью и Западом, распрей не зная, течёт.

Это радуга, вольно сошедшая с неба на землю,
Тихой улицой стала*, скрепив как подковой, квартал.
Это радость, когда перезвону церковному внемлешь,
И прогулка на катере, руку спустивши с борта.

Хулиганский, бедняцкий бурлящий котёл Супилинна**,
Давший, впрочем, немало достойных и славных людей:
Музыкантов, поэтов, артистов; мечтой опалённых
Граждан города, жизнь положивших в труде.

Это детство — обьятья извилистых тартуских улиц,
Проходные дворы и лазейки в заборах чужих.
Это юность — в кино на последнем ряду поцелуи
И родные, учившие жизнью — как надо дружить.

Есть ещё одно — в мире подобного нет и не будет,
Что когда-то лишь в этом суровом краю проросло:
Это люди, особые здешние русские люди —
Крепость русского духа, хоть невелико их число.

Старых русских воспеть я должна, перед ними колени
склоняя,
Здесь осевших в семнадцатом страшном году,
Также тех, кто веками жил в этой имперской окрайне,
Тех, кто руку протянет попавшим в любую беду.

Их давили, ссылали, сажали, стреляли,
Но вставали потомки, нести продолжая их крест,
В лагерях, поселеньях, медвежьих колхозах отсталых,
Сохраняя терпенье, достоинство, совесть и честь.

Эти скромные люди сумели пройти через крах и потери,
Жить почти в нищете и гонения не замечать:
Их питала любовь, озаряла глубокая вера,
Погибая, они утоляли чужую беду и печаль.

Да, рассеяны семьи их, дети и внуки по весям и странам,
Но мне кажется, Тарту — их тихая пристань и тайный
маяк,
На который стекаются те, кто в трудах неустанных
Отдал всё. И осталось лишь упокоенье маят.

…пусть иное лица выраженье на улицах узких
У влюленных, туристов, учёных, дельцов и простых
работяг,
Но пока в нас жива молодая душа старых русских,
Нас за всё, что мы миру отдать не успели, быть может,
простят?…

* Улица Vikerkaare- Радужная
** Supilinn — букв. Суповой город (улицы ом городском р носят названия овощей, фруктов и ягод —
напр. Kartuli — Картофельная, Herne — Гороховая, Oa — Бобовая, Meloni — Дынная, Marja — Ягодная).

Опубликовано: журнал «Вышгород», 2017, №1-2, с. 41-42

25/04/2017 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, Стихотворения, ТАРТУ и о Тарту | , | Оставьте комментарий

«Детство, которого не было»

%d0%b4%d0%b5%d1%82%d1%81%d1%82%d0%b2%d0%be-%d0%ba%d0%be%d1%82%d0%be%d1%80%d0%be%d0%b3%d0%be-%d0%bd%d0%b5-%d0%b1%d1%8b%d0%bb%d0%be
Замечательная книга воспоминаний, очень отрезвляющая. Об этом хорошо написал Николай Караев.
«Детство, которого не было»: о чем не напишет Софи Оксанен“
http://rus.postimees.ee/3753587/detstvo-kotorogo-ne-bylo-o-chem-ne-napishet-sofi-oksanen
«Два года назад тартуское издательство «Диалог» выпустил книгу Надежды Катаевой-Валк «Там, где я родилась», повествующую о детстве автора в Печорском крае в 1950-х и 1960-х годах.
 Написанные прекрасным языком и обогащенные множеством подробностей, которые нам, нынешним, сложно себе и представить, эти мемуары в том же 2014 году были заслуженно признаны фондом «Капитал культуры» лучшей книгой Эстонии на русском языке. И вот – новая книга «Диалога», «Детство, которого не было»: тоже мемуары тартуского жителя, Николая Васильевича Иванова, но о совсем другом пространстве (деревни новгородского края) и, главное, о совсем другом, военном времени.
В 1941 году младшему сыну новгородского крестьянина Коле Иванову было 12 лет. Его взросление пришлось на Великую Отечественную: он был слишком мал, чтобы идти на фронт, и остался в деревне вместе с отцом и матерью (старший брат ушел на фронт). До зимы 1944 года семья Ивановых жила по ту сторону фронта, на оккупированной территории. Об этом «без прикрас и купюр» и написал еще в 1990-е Николай Васильевич по просьбе внуков.
Или колхоз, или воронок
Конечно, в книге есть и воспоминания о предвоенном времени, они предельно интересны, особенно для поколений, которым промыла мозги черно-белая пропаганда (а она всегда черно-белая: Советский Союз 1930-х у нас либо рай земной, либо адский ад, третьего пропагандисты не предлагают).
Вот новгородских мужиков сгоняют в колхозы, и Василий Иванов, отец Коли, человек с более широким, чем у других крестьян, кругозором – в 1914-м он был призван в царскую армию, служил, между прочим, в Ревеле и был денщиком у генерала, – понимает, что противиться смысла нет.
«Да пойми ты, Настасья! – говорит он жене, которая в колхоз не хочет. – Плохого много в любом новом деле. А главное в том, что люди ищут способ, как сделать жизнь лучше, пусть не нам – нашим детям… А еще я точно знаю, что кнутом обуха не перешибешь. Раз началась коллективизация – никто ее не остановит…»
Но вот – новый поворот: бывшего жеребенка семьи Ивановых местный придурок загоняет во время перевозки зерна, и отец Коли от горя решает выписаться из колхоза. И – выписывается. Если судить по дурным учебникам истории, этот поступок в СССР второй половины 1930-х непредставим, однако же – факт есть факт.
Василий Иванов становится рабочим, но колхозу его золотых рук не хватает, и в итоге составляется своего рода заговор: учитель обвиняет малолетнего Колю, мол, тот «говорил ребятам, что скоро колхозников давить будут», и Василий, вновь верно оценив ситуацию («Политику хотят пришить. Как говорится, не мытьем, так катаньем. Теперь мне не отвертеться»), соглашается на возвращение в колхоз как альтернативу «черному ворону».
Показательный, если вдуматься, эпизод. Помните, у Дов­латова в «Зоне»: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?» Власть позволила крестьянину выйти из колхоза; обратно в колхоз его загнали вовсе не чекисты, а свои же, используя Большой террор как инструмент.
«А они нас не замечали»
Но главным образом «Детство, которого не было» – о войне. О том, что никак не представить тем, кто не пережил чего-то подобного сам. Ведь и правда – сложно вообразить такую сцену, взятую будто из фильма ужасов про зомби:
«Деревня была забита машинами и болотного цвета мундирами. Папа поосторожничал, остался в лесу. А моя храбрая мама, перекрестясь, повела меня к дому.
Было странно, что немцы не обращали на нас ни малейшего внимания. Мы пробирались сквозь их толпу, слышали их речь и смех, чувствовали их запахи и даже иногда соприкасались одеждой, а они нас не замечали. Мы для пришельцев были пустым местом, пылью на дороге. И только у двери в родные сени нам преградил путь солдат с автоматом на груди. Он, как от назойливой мухи, отмахивался рукой от мамы, которая пыталась доказать, что это ее дом. Понимать ее солдат не хотел и все повторял, как лягушка: “Weg! Weg!” (нем. «Прочь! Прочь!» – Н.К.)»
Этот абзац лучше любой толстой монографии раскрывает суть нацизма – безоговорочной, бесчеловечной веры в то, что есть люди и недолюди. Ну или суперлюди («истинный ариец, характер нордический») и те, кого даже врагами считать невозможно. Так, пустое место, животные, которых не стоит даже замечать.
Один из потрясающих сюжетов книги – то, как постепенно, месяц за страшным месяцем и год за военным годом меняется отношение немцев к русским крестьянам. Как с глаз арийцев, призванных расчистить для немецкого народа «лебенсраум», жизненное пространство, спадает пелена черно-белой пропаганды – и они начинают видеть в мужиках и бабах таких же, как они, людей.
«Перед сыновьями я чист»
Через год немецкий фотограф делает Колю Иванова моделью, чтобы на обложке журнала «Шпигель» по­явилась иллюстрация: «Безмерно соскучившийся по свободе русский мальчик горячо приветствует солдата-освободителя на своей земле». (Сам мальчик был жутко зол, но сделать ничего не мог – и кто из нас его осудил бы?) Еще через год, когда Коля играл с карбидом и глаза ему забило карбидной эмульсией, сосед, немецкий врач Карл, его вылечивает. «Я сказал ему “спасибо” уже не как солдату, а как человеку, доктору. Я действительно был ему благодарен».
То есть – менялось что-то в обеих сторонах: крестьяне перестают относиться к солдатам-агрессорам исключительно как к врагам и совершают порой бессмысленные акты доброты. 22 февраля 1944 года в деревню вошли очередные немцы, и мама Коли, заплакав, стала штопать одному из солдат шерстяные носки без пяток: «Может, и мой Ванюшка вот так, напробоску, зимой, обувь носит». Ванюшка, Иван Иванов, старший брат Коли, уже погиб под Сталинградом в 1943-м, в свои 19 лет, но мать этого еще не знает. Немецкого солдатика с заштопанными носками убивают назавтра, когда возвращаются наши.
Таких обыденных военных историй – спасения, предательства и смерти, перед которой все равны, – в книге немало, и каждая страница берет за душу. Вот история председателя колхоза, который при нацистах стал старостой и делал что мог для своих людей, умом понимая: «Не перехитрю завтра немца – висеть мне на деревенской улице. Придут наши – меня как старосту если сразу не расстреляют, то в Сибирь на лесозаготовки отправят, и надолго. Одно тебе скажу: перед сыновьями, что бьют фашистов на фронте, – я чист…»
Доброта при оккупации
После войны Коля Иванов вынужден был уехать из родной деревни, которая превратилась в пепелище, к родственникам в Тарту – из-за наступавшего голода. В Эстонии его приютили сначала родственники, потом уже совсем чужие люди.
Среди прочего он описывает свою встречу с православным священником, который накормил «отрока Николая»: «Не мог я тогда знать, что вот этот батюшка переедет из Тарту в Москву, будет назван Алексием Вторым и станет главой Русской Православной Церкви». Скорее всего, тут аберрация памяти: Алексей Ридигер служил в Тарту с 1957 по 1961 год, а во второй половине 1940-х, о которой тут идет речь, был псаломщиком в Таллинне. Но что с того? Доброта священника остается добротой.
17-летний Коля устраивается перебирать картошку в подвале, спекулирует папиросами, потом учится у столяра, старого эстонца Августа Лайдвеэ, который, пишет он, заменил ему отца.
Об этом вряд ли когда-либо напишет Софи Оксанен, но трудные времена всегда усиливают все человеческие качества, не только плохие: доброты, бескорыстия, взаимопомощи тоже становится больше. Когда после войны такие люди, как Август Лайдвеэ, помогали таким, как Коля Иванов, «Коля-маленький», оккупации, национальности и прочие высокие материи их не волновали. В нас, людях, есть кое-что сильнее политической реальности – и ровно по той причине, что наши политики не понимают этого и сегодня, Эстония ныне стала тем, чем стала: страной страшно бедной и при этом ксенофобской.
…Дальше в жизни Николая Иванова была вечерняя рабочая школа, четыре года в Казахстане, работа на целинных землях по комсомольской путевке, заочная учеба на журфаке Казахского государственного университета, возвращение в Тарту, работа на заводе, в редакциях тартуских и рес­публиканских газет. Но все это было потом, после детства. Книга заканчивается на возвращении Иванова в родную деревню, куда он поехал, чтобы помочь голодающим родителям.
Жизнь налаживалась – и наладилась настолько, что мы, нынешние, смотрим на прошлое сквозь черно-белые очки, услужливо предлагаемые новыми идеологами. «Детство, которого не было» – лекарство от черного-белого восприятия. Очень эффективное лекарство.»
Материал подготовила Тамара Козырева

23/02/2017 Posted by | Люди, Советуем почитать, ТАРТУ и о Тарту | Оставьте комментарий

Людмила Казарян

Игорю Караулову
Ты прав, мой друг — конечно, Юрьевнаш —
но нам еще осваивать пейзаж
и измерять шагами и словами:
как тихим утром улицы пусты,
как над рекой изогнуты мосты,
какая синева над головами,
как здания классически стройны…
А осень — слаще лета и весны —
в старинном парке шелестит листами.
2016
* Стихотворение предоставлено автором

11/07/2016 Posted by | Литературный Тарту, Стихотворения, ТАРТУ и о Тарту | Оставьте комментарий

«Автопортреты Ю. М. Лотмана»

09.04.2016 14.00 Зал городской библиотеки на 4 этаже

Презентация книги из серии Bibliotheca LOTMANIANA «Автопортреты Ю. М. Лотмана», Таллинн, 2016. Составители издания, авторы вступительных статей и комментариев Татьяна Кузовкина и Сергей Даниэль. Книга вышла на трех языках: эстонском, русском и английском.
Ю. М. Лотман очень хорошо рисовал. В его архиве на данный момент имеется 480 рисунков, среди которых заметное место занимают ироничные по отношению к себе автопортреты. В книге 169 рисунков. По мнению составителей, представленные вместе эти автопортреты воспринимаются « как единый текст» и могут составить целую «биографию в рисунках» замечательного ученого и человека.

Книгу представляет старший научный сотрудник Фода семиотики Таллиннского университета, один из составителей книги — Татьяна Кузовкина.

01/04/2016 Posted by | Люди, Советуем почитать, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Вера Владимировна Шмидт

6 мая 2015 года в рамках литературного фестиваля «Прима виста» состоялся вечер памяти В. В. Шмидт «Чтобы стал правдивым стих…», посвященный 100-летию со дня рождения поэта. Состоялась и презентация второго издания сборника „В пути“, который ведущая вечера, Любовь Николаевна Киселева, подарила и нашей библиотеке.

Вера Владимировна Шмидт (19(6).08.1915- 06.01.2000)

поэт

Вера Шмидт

Прожила в нашем городе всю жизнь, окончила здесь начальную школу, гимназию, философский факультет Тартуского университета. Преподавала русский язык в эстонской школе. С 1937 по 1944 гг. переписывалась с И.А.Буниным. В 1938 г. состоялась и их личная встреча.. Завет нобелевского лауреата «пишите себя, свое, простое, то,чем больше всего живете» заставил В.В.Шмидт сурово отнестись к части своих произведений: из стихов 1930-50-х гг почти ничего не сохранилось. Зато, чудом избежав репрессий, В.В.Шмидт сберегла письма И.А.Бунина и М.В.Карамзиной.

Поэт с негромким, но своим голосом, поэт глубоко христианский, В.В.Шмидт смогла опубликовать свою первую книгу лишь в 1991 году (Вера Шмидт. В пути. Стихотворения. Таллинн, «Александра», 1991).
В 80-е годы Вера Владимировна руководила русской секцией Тартуского отделения Союза писателей Эстонии.

В 1995 году Вере Владимировне Шмидт была вручена Поощрительная награда Совета премии им. Игоря Северянина.

Людмила Казарян


Антология русской поэзии в Эстонии 20-30-х годов

Любовь Киселева
Вера Владимировна Шмидт
Радуга, 1989, №12, с.27-30.

 Вера Владимировна Шмидт относится к разряду необыкновенных «обыкновенных» людей. Жизнь ее не богата выдающимися событиями, способными поразить воображение читателей и дать пищу красноречию биографа. Все скромно, просто и в ее облике, и в ее судьбе. Однако все, кто знает Веру Владимировну, встречался с ней или просто читал ее стихи, ощущают, что соприкоснулись с миром удивительно чуткой и одаренной человеческой души.
Вера Владимировна Шмидт родилась 19 (6) августа 1915 г. в Юрьеве, ставшим через несколько лет Тарту. Ее отец Владимир Андреевич Шмидт — нотариус, окончивший Юрьевский Университет, происходил из петербургской семьи, переехавшей в 1880-х годах в Дерпт. Мать — Татьяна Николаевна (урожденная Мамонтова), коренная петербуржка, переехала к мужу в 1914 году и тоже осталась здесь навсегда.

Достаточно благополучное детство, проведенное в кругу любящей и обеспеченной семьи, сменилось нелегким отрочеством. Отец — мечтатель, поэт, участник кружка Б. Правдина — В. Адамса, не смог удержать места нотариуса. Дача в Эльве была продана, из просторной удобной квартиры на Кюновской (Кююни) улице пришлось переехать в более скромную на Лавочной (Поэ), а в 1927 г., уже после смерти отца, в совсем скромные две комнаты на Яковлевской (Якоби), где Вера Владимировна живет до сих пор.

Энергичная Татьяна Николаевна много сил отдавала общественной деятельности — сборам добровольных пожертвований, организации благотворительных вечеров в пользу бедных русских семейств и т.д., и Вера с детства была включена в круг этих начинаний и забот.

Как для всех русских детей Тарту 1920-х гг., школьные годы В. Шмидт начались в русской начальной школе на ул. Фортунной (или, как говорилось, «в Фортунке»). С 1929 по 1934 гг. она училась в Русской гимназии на ул. Мунга, рядом с Успенским собором. В 1934 г. поступиал на философский факультет Тартуского университета. Обучение затянулось. В. Шмидт училась в университете с 1934 по 1941 гг., последние экзамены сдавала уже в период немецкой оккупации, поэтому полученное свидетельство не было приравнено к диплому о высшем образовании, и пришлось поступать в университет заново. Студенты-филологи, учившиеся в Тартуском университете в иные — поздние — времена, не могут в полной мере представить себе, что означает обучение в 1930-е годы. Основной своей специальностью В. В. Шмидт избрала славянскую филологию, но записалась еще и на романскую филологию, философию и историю искусств. Много времени занимали языки: наряду с современным русским, немецким, французским, польским языками изучались латынь, провансальский, староитальянский.

Университетские годы для В. В Шмидт полны не только аудиторными занятиями и фольклорно-этнографическими летними экспедициями в Печорский край и Причудье. Это были годы активной работы в Обществе русских студентов и напряженного собственного творчества. Для получения образования нужны были средства. Русские студенты, в большинстве своем люди малообеспеченные, добывали их через свое Общество. Приходилось постоянно устраивать благотворительные вечера, спектакли, лотереи, а значит — постоянно репетировать, шить костюмы, мастерить декорации, распространять билеты. Деятельность в Обществе В. В. Шмидт вспоминает всегда с теплотой и благодарностью. Товарищество, взаимовыручка облегчали борьбу с материальными трудностями, но главное — Общество русских студентов оъединяло и наполняло высоким смыслом жизнь его участников. Не обходилось и без борьбы мнений, острых политических дискуссий о будущем Эстонии, о судьбе русских в Эстонии. В предверии коренного перелома В. В. Шмидт не послушалась совета И. А. Бунина в письме к ней от 11 октября 1939 г.:»Если можете, уезжайте непременно куда-нибудь — в Данию, в Швецию».(«Литературное наследие». — М., 1973. Т. 84, кн. 2, с. 340). Ей хотелось быть с Россией, которую она совершенно не знала, но о которой имела самое возвышенное и восторженное представление. Все, однако, получилось совсем не так, как думалось и мечталось: аресты, высылка и гибель ближайших друзей и знакомых, прекращение связей с Европой, растерянность и страх. Потом — война, нелегкие годы немецкой оккупации, временная работа в детском саду, борьба за выживание и существование.

В 1945 г. В. В. Шмидт была принята на кафедру Славянской и Балтийской филологии Тартуского университета в качестве преподавателя русского языка. В 1947 г. выяснилось, что нужен советский диплом о высшем образовании, и вчерашний преподаватель университета опять становится студентом. С 1947 по 1951 гг. В. В. Шмидт учится экстерном на отделении языкознания историко-филологического факультета Тартуского университета и в 1951 г. получает диплом по специальности: «русский язык и литература с квалификацией филолога». В 1949-1950 гг. работает учителем эстонского языка в 9-й семилетней школе и только в 1951 г. получает должность учителя русского языка во 2-й средней школе г. Тарту, где она и проработала вплоть до выхода на пенсию в 1970 году.

Стихи В. В. Шмидт писала с детства, с семи лет. В 1937 г. послала свои опыты И. А. Бунину, который откликнулся на письмо юной провинциалки серьезно и доброжелательно. Началась переписка, оборвавшаяся волею обстоятельств в 1944 г. «Займитесь стихами как следует, не губите талантливости своей», «от всей души желаю счастья вашей молодости и вашим способностям» — так ободряет Бунин свою корреспондентку. Не сразу ей удалось осуществить завет Бунина: «Пишите себя, свое простое, то, чем больше всего живете…» Годы упорной работы над стихом — работы постоянной, длящейся до сих пор вопреки житейским трудностям и невзгодам, — развили литературный дар и помогли обрести свой поэтический голос.
В начале 1950-х гг. В.В. Шмидт включилась в работу литературного объединения при Тартуском отделении Союза писателей Эстонии, с середины 1970-х гг. она становится руководителем этого объединения.

Сама В. В. Шмидт печаталась сравнительно мало. Редкие публикации в республиканской печати, в сборнике «Знакомство» (Таллинн, 1970), подборки в журнале «Таллинн» (1981, № 6; 1985, № 1), в газетах «Тартуский государственный университет». Поэт, отдавший творчеству более шестидесяти лет, В. В. Шмидт так и не смогла до сих пор опубликовать ни одной книги своих стихов. Только сейчас в издательстве «Ээсти Раамат» готовится к печати ее первый поэтический сборник «В пути», из которого мы публикуем сегодня несколько стихотворений.*
(* Сборник вышел в 1991 году в издательстве «Александра» прим. библиотеки)

 *

Сознание большой и важной цели
Пускай в душе не меркнет никогда.
Та цель, как Вифлеемская звезда,
Тебя ведет от самой колыбели —
Как в древности седым волхвам она
Светила над пустынею одна.

И если бури встретятся, а бури
Грозят везде, иль беды —  кто без бед? —
Лишь только пыль песков сойдет с лазури,
Вставай тотчас, иди звезде вослед,
Не жди, пока заблещет путь росой:
Пусть посох твой стучит
в земле сухой.

*

Так долог день…и грусть сильна  —
весны залог…
Беру я старый том,
зачитанный до глянца.
Раскрыла наугад.
Но что мне до испанца?
Я родину в снегах
искала между строк.
А он не родину —
мне дарит целый мир.
И вот я с ним бегу,
минуя грязь предместий,
Туда, где дышит лавр,
шумит Гвалдаквивир,
Лаура песнь поет
про дальний дождь и ветер…

*

Живу меж дел, меж снов чужих
Своими скудными делами
И снами тихими… Что в них?
Вперед привычными шагами

Иду, иду —  и смотрит день
Мне в душу робкими лучами.
О жизнь моя! Ужель ты —  тень,
Иль прах звезды под небесами,

Иль вопль бесследный? —  Ни одна
Не разгадает мысль земная…
Скитаться я в миру должна…

Порой, о смертном забывая,
Мечты и музики полна,
Гляжусь я в сумерки окна, —
На миг единый прозревая…

*

Все дождь и дождь
Несносен свет,

Когда на небе солнца нет,
Когда шумит водой трава,
Как оскудевшие слова;

Когда в пустом родном дому
Предел есть счастью моему…
И только горе, как волна,
Все камушки берет со дна

И, зарываясь в глубину,
Их мечет в новую волну —
Той разноцветную игрой
И утешаюсь я порой.
15. VIII. 1974

*

Знакомых старых песнопений
Так светел по весне напев;
Мы —  возмужав и присмирев —
Яснее понимаем гений

Веков, событий и страстей
И слез, струившихся без меры,
От них же бысть источник веры,
Соединяющий людей.

Нам —  горестным, осиротевшим,
Что слаще чистой той струи, —
Тех песен о Христе воскресшем,
О всепрощающей Любви!

19.III. 1973

*

Странно, что все это снится:
Красные блики в реке,
Снял ты очки —  и ресницы
Тенью легли на щеке.

Снится мне небо ночное,
Все в облаках дождевых.
Смех и лицо молодое…
Как же тебя нет в живых?

Где ты? От серых сугробов,
Помнишь, как дуло свежо?
Жадно глядели мы в оба
В тающий редкий снежок.

*

М. Е.
Уж лето прошло. И один
Скворец запоздалый распелся.
И мрамор берез,
и трепет осин

С бессмертьем небесным смешался.
И кто-то стоит в тени у руин…
Замечтался.

Радуга, 1989, №12, с.27-30

Стихи В. В. Шмидт, любезно предоставленные библиотеке Людмилой Казарян

***
…Я и тогда стихи писала,
Когда в них не было нужды,
Слова по капле собирала —
Пригоршню ключевой воды.

Источником ее бывали
Со дна бегущие струи —
То были детские печали
И зовы первые любви!

Теперь в колодец, запененный
Грехом и грустью многих лет,
Ведро опустишь ты, смущенный
И незадачливый поэт!
28.Х.1983

***
Снег вновь сошел. И много пятен,
Как изумруды на стволах.
Синицы смолкли. Только дятел
В высоких держится ветвях.

Под дождевою занавеской
Сосна светлеет серебром…
И дятел вскрикивает резко
И красным водит хохолком.

Пестрея черно-белой спинкой,
Головкой умною вертя,
Стучит — и падает остинка,
Все на пути своем крестя.
17.1.1971

***
Когда под утро крепко спится,
Я слышу внятный шорох крыльев,
В саду большом мне снятся птицы,
Что на земле когда-то жили.

И я хожу от ветки к ветке —
Их добрых вижу, не пугливых,
Их дивной радуюсь расцветке,
Как будто я средь душ счастливых,

И птицы смотрят, будто знают,
Что я видала их на свете,
И что-то будто охраняют
В саду зеленом, на рассвете.
4.Х11.1973

***
Мы привыкали к запахам. И в каждом,
Казалось, был особенный язык.
Трава шептала в зной: «Томлюсь от жажды,»-
И жаловался, что озяб, цветник.

Но больше всех благоухал, страдая
И радуясь, еще сырой покос.
Над травами полегшими летая,
Еще гудели стаи пчел и ос.

И тихо исходя медвяным соком,
Цветы еще цвели, упав в траву,
И пахли нежно, терпко и глубоко…
М все еще глядели в синеву.
29.У1. 1972, Элва

***
Настоящий весенний закат,
Он ложится на старые стекла,
Розовеет коричневый сад
И трава, что под снегом поблекла.

А по ней загуляет дымок.
И огонь будет спорить с закатом,
И упьется зеленый росток
Прошлогодней листвы ароматом.
27.1У.1965

22/05/2015 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Наталья Горбаневская

Наталья Евгеньевна Горбаневская (1936 – 2013)
Наталья ГорбаневскаяРусская поэтесса, переводчица, правозащитник, участница диссидентского движения в СССР. Участница демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади в Москве против ввода советских войск в Чехословакию. Первый редактор неподцензурного бюллетеня правозащитного движения «Хроника текущих событий» (ХТС).

три стихотворения, написанные в дороге

1
Утро раннее,
петербургская темь,
еду в Юрьев
на Юрьев день.
Утро синее,
солнце в гробу,
еду по свету
пытать судьбу.
Под фонарями
и то не светло,
по улице Бродского
иду в метро.

2
Но Кюхля Дерпту предпочел
водовороты декабризма,
от Петербурга слишком близко
спасительный тот был причал.
Нет, пол-Европы проскакать,
своею жизнью рисковать
в руках наемного убийцы
и, воротясь к земле родной,
как сладостною пеленой,
кандальной цепию обвиться.

3
Г.Корниловой
Господи, все мы ищем спасенья,
где не ищем – по всем уголкам,
стану, как свечка, на Нарвском шоссе я,
голосую грузовикам.
Знаю ли, знаю ли, где буду завтра –
в Тарту или на Воркуте,
«Шкода» с величием бронтозавра
не прекращает колеса крутить.
Кто надо мною витает незрим?
Фары шарахают в лик херувима.
Не проезжай, родимая, мимо,
и́наче все разлетится в дым.
Не приводят дороги в Рим,
но уходят все дальше от Рима.

«Не спи на закате : Почти полное избранное.» СПб.: Лики России, 1996.

22/12/2014 Posted by | Советуем почитать, Стихотворения, ТАРТУ и о Тарту | , | Оставьте комментарий

Тишков Всеволод

Всеволод Валентинович Тишков
Крымский писатель, поэт. Представитель Союза крымских эстонцев (родные автора уроженцы Эстонии).
«Потомки Калева«- Севастополь, 2011.
Книга подарена библиотеке автором.

* * *

Вспоминая давний подвиг…
Л. Койдула

И могуч, и мудр, и стоек
Богатырь Калевипоэг
Знал язык зверей и трав;
Вместе с Ээстимаа сынами
Водрузил победы знамя,
Силы темные прогнав.

И волшебник Ванемуйне
Ладил каннель звонкострунный,
Чтобы подвиги воспеть.
Над горами, над лесами
Песнь звенит под небесами:
Злато, серебро и медь.

Золотая песня солнца —
Вселучистые оконца
В серебристых облаках,
В их серебряных уборах;
И заката медь, в чьих взорах
Запредельный дремлет страх.

Капли крови земляникой
Рассыпая в чаше дикой,
Шел усталый богатырь,
Шел от ратного он поля,
Где ковалась Ээсти воля,
Шел назад в родную ширь.

Там, где склоны Тоомемяги,
Он стоял, венец отваги,
Размышляя о былом,
Думал думу о грядущем
И поведал травам, пущам,
Что грядет в краю родном.

Если ты поэт от Бога,
Если сердцем слышал много:
Голос рек, полей и трав,
Шепот леса, песни луга,
Речи матери и друга…
Если ты пред Небом прав,

То, как некогда, услышишь
(И поймешь тогда, чем дышишь)
Речи дивной тишины
И увидишь, словно пламя,
Героическое знамя
Вечно юной старины.

Ты постигнешь, в чем опора,
Силой внутреннего взора,
Эту землю полюбя;
Быть ей нужным — это счастье,
Только этим в одночастье
Можешь выразить себя.

«Потомки Калева», с.28-29

16/12/2013 Posted by | Литературное знакомство, Литературный Тарту, Стихотворения, ТАРТУ и о Тарту | Оставьте комментарий

Эстонская Пушкиниана

puškin100 В 2012 году впервые выпущен сборник стихотворений Александра Сергеевича Пушкина «A. Puškin. Luule – А. Пушкин. Стихи», где тексты великого русского поэта напечатаны параллельно на русском и на эстонском языках.
Тираж книги 1000 экземпляров, причем половина тиража будет распространяться в России, другая — в Эстонии.

Эта книга — результат сотрудничества эстонского издательства SE&JS и Государственного музея-заповедника «Михайловское», который отмечал в 2012 году свое 90-летие. Идея этого сборника родилась летом 2011 года в ходе официального визита Лайне Рандъярв в Михайловское и сразу же нашла горячий отклик у директора Пушкинского заповедника Георгия Николаевича Василевича.
В сборник входят стихотворения А.С. Пушкина, написанные им в Михайловском, где у него гостили студенты из Тарту Николай Языков и Алексей Вульф, и откуда поэт писал своим ревельским друзьям Антону Дельвигу и Петру Вяземскому.
Книга с иллюстрациями самого поэта снабжена многочисленными комментариями, раскрывающими далеко не всем известные факты о связях Пушкина с Эстонией (и Тарту). Например, не все знают, что многие лицейские друзья Пушкина родом из Лифляндской губернии, часть которой была эстонской землей, что бабушка Пушкина родилась в Дерпте (Тарту), а дедушка — в Ревеле (Таллинне), и именно в Ревеле венчался знаменитый прадед Пушкина — «арап Петра Великого» Абрам Ганнибал.
В сборнике наряду с известными переводами Бетти Альвер и Аугуста Санга читателям впервые представлены семь новых переводов, сделанных Мяртом Кулло специально для этого издания.
Книга издана при поддержке Министерства культуры ЭР и Государственного мемориального историко-литературного и природно-ландшафтного музея-заповедника А.С. Пушкина «Михайловское».

Отрывок из стихотворения «К Языкову»

Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз;
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.
Клянусь Овидиевой тенью:
Языков, близок я тебе.
Давно б на Дерптскую дорогу
Я вышел утренней порой
И к благосклонному порогу
Понес тяжелый посох мой,
И возвратился б, оживленный
Картиной беззаботных дней,
Беседой вольно-вдохновенной
И звучной лирою твоей.
Но злобно мной играет счастье:
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье;
Уснув, не знаю где проснусь. —
Всегда гоним, теперь в изгнанье
Влачу закованные дни.
Услышь, поэт, мое призванье,
Моих надежд не обмани.

Перевод Бетти Алвер

Poeet poeedile on vend:
nad muusat jumaldama loodi.
Neis elab vaba mõttelend
ja luulesäde ühtemoodi.
Jazõkov! Kuigi saatus neid
ehk eri radadele viiski —
Ovidiuse nimel siiski
ma vannun: luule liidab meid.
Küll tahaksin ma teele minna
siit kasvõi kohe koidu eel —
sest ammugi ju Tartu linna
on kippunud mu mõte-meel.
Seal voolaks alles avameeli
me jutt su lahke ulu all!
Sa kõlistaksid kandlekeeli
ja mure kaoks ka rändajal.
Kuid isevalitsus ei lase
mind sinna, kuhu ihkab meel,
ja kus on minu homne ase,
ei aima uinudes ma veel.
Nii köidetuna käsist-jalust
mind valdab kärsituse piin,
et pagulase ulualust
sa külastaksid rutem siin.
По материалам «Postimees“
http://rus.postimees.ee/871736/pushkin-po-russki-i-pushkin-po-jestonski-pod-odnoj-oblozhkoj/
http://www.sejs.ee/raamatud/asp.html

Хочется порекомендовать еще три книги по теме: «А. С. Пушкин и Эстония»

«А. С. Пушкин в Эстонии не был никогда. Но были пушкинские Эстляндия, Курляндия…
В Эстонии (Эстляндия и Лифляндия) первой половины XIX века было два основных культурных центра: светская жизнь концентрировалась в Ревеле (Таллинн), культурная и научная — в Дерпте (Тарту)…
О Дерпте вообще особый разговор. Через этот небольшой зеленый университетский город проходил единственный тракт, связывающий Петербург с Европой. Поэтому никто из ехавших туда, не миновал этот город.
В Дерпте жил Жуковский, Воейков, Языков и вечный враг Фаддей Булгарин. Дерпский университет был в то время стыком двух культур- немецкой и русской, и творчество Пушкина оказывало на все дерпское студенчество и профессуру огромное влияние.» (Эстонская Пушкиниана, с. 5)
Этому и посвящена книга Марата Гайнуллина и Валерии Бобылевой «Эстонская Пушкиниана» (Таллинн, 1999).

bobõleva100В 2010 году у Валерии Бобылевой, которая является председателем Пушкинского общества Эстонии, вышла новая книга <a href="http://tartu.ester.ee/search*est/?searchtype=.&searcharg=2556079&searchscope=5&quot; target="_blank«>«…И сердцу девы нет закона: немецкие родственники Н. Н. Гончаровой» (Санкт-Петербург: Северная звезда, 2010), посвященная лифляндской бабушке Натальи Гончаровой.
Подробнее в интервью «Эстонская пушкиниана Валерии Бобылевой»
http://www.petergen.com/sources/serdevnzak.shtml

Мазанов Ю. А. Ямбургская Пушкиниана

Мазанов Ю. А. Ямбургская Пушкиниана

А у нарвского краеведа и исследователя Юрия Мазанова вышла в 2012 году книга «Ямбургская Пушкиниана» (Санкт-Петербург: Реноме, 2012).

29/01/2013 Posted by | Люди, Советуем почитать, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий

Мария Владимировна Карамзина

Вера Шмидт
Мария Владимировна Карамзина
Радуга, 1989, нр. 8, с. 44-49 Рубрика «Антология русской поэзии в Эстонии 20- 30 г.г.»

 

Мария Карамзина 1900.1942

М. В. Карамзина заявила о себе как поэт в конце 1930-х годов, когда вышел в свет в Нарве ее первый и единственный сборник ( «Ковчег», 1939). Этому предшествовала серьезная и — не скажем кропотливая, но весьма взыскательная работа над стихом, начавшаяся много ранее. В 1935 г. Карамзина послала на отзыв свои стихи И. А. Бунину. Надо сказать, что писатель, тогда уже нобелевский лауреат, редко отвечал на подобные письма, но здесь не только ответил автору, но и отозвался с похвалой о стихах: «Я читал их с истинным удовольствием, радуясь их благородству и талантливости» ( из письма Бунина Карамзиной от 9 декабря 1937 г. — Литературное наследство. М., 1973. Т. 84, кн. 1, с. 666). Такой отзыв не мог не порадовать ее — начинающую поэтессу, жившую уединенно, своей семьей, в небольшом и далеком от культурных центров поселке Кивиыли. В мае 1938 г. Бунин приехал в Тарту, а затем в Таллинн, где он выступил с чтением своих рассказов ( см. Об этом: В. В. Шмидт. Встречи в Тарту.// Там же. Т. 84, кн. 2. С. 331-338). Эта встреча положила начало их недолгому, но быстро растущему — и сердечно, и духовно — оющению и даже сближению.
Мария Владимировна Карамзина (урожденная Максимова) родилась 19 января 1900 г. в Петербурге, где семья жила до революции. Судя по прекрасному знанию языков и обширной начитанности, она получила соответствующее образование с детства. По ее словам, училась «как все тогда»: была губернантка, на дом ходили учителя, потом — школа.
После революции семья Максимовых эмигрировала из России и в начале 1920-х гг. Очутилась в Праге. В разговорах Мария Владимировна часто называла свое эмигрантство скитальчеством. На ее долю выпали все тяготы добровольческого изгнания: она давала уроки, вела хозяйство, занималась шитьем и тд. Отношение чехов к русским эмигрантам в Праге было неплохим, но это была чужбина. Среди русской интеллигенции, довольно многочисленной в Праге, — представителей ученого мира, литераторов, духовенства — была и семья Гримм. Иван Давидович Гримм ( 1891- 1968), магистр государственного права, в 1922 или самом начале 1923 г. женился на М. В. Максимовой. Как она сама признавалась впоследствии, она вышла замуж не по любви. Он был ей симпатичен, мил, в семье ее полюбили. Это замужество давало ей, конечно, избавление от неустройства и бедности. В 1923 г. в Праге у нее родился сын Константин. В 1927 г. переехали в Тарту — И. Д. Гримм был избран профессором Тартусского университета.
Переезд в Эстонию означал не только перемену места жительства — он открыл совершенно новую страницу в жизни Марии Владимировны, принесшую ей особые переживания, радости, тревоги. Как университетская дама она принимала участие в устройстве многочисленных благотворительных вечеров, балов, спектаклей. Здесь, в Тарту, Марии Владимировне было суждено встретить В. А. Карамзина.
Василий Александрович Карамзин (24. ХI. 1885- 30. VI. 1941) — правнук брата историографа, гордый причастностью к своему старинному дворянскому роду, был человеком большого достоинства и оригинального ума. Выпускник Петербурского университета, В. А. Карамзин в 1914- 1917 годах служил штаб-ротмистром 5-го Гусарского Александрийского Ея Величества полка и до конца дней сохранил военную выправку. В Тарту он появился с графом П. П. Зубовым, как бы на перепутье, собираясь ехать дальше. Встреча с М. В. Гримм изменила его планы. Он не смог уехать, стал гувернером сына В. Б. Булгарина, подрабатывал столярной работой, вырезал игрушки.
Однажды в Кивиыли, во время одной из наших вечерних бесед, М. В. Карамзина сказала неожиданно, с удивившей меня откровенностью: « Не встреть я тогда Василия Александровича, так бы и прожила жизнь с первым мужем, не зная, что такое любовь, обманывая и себя, и его.» После долгой мучительной борьбы с собой Мария Владимировна развелась с первым мужем и 23 октября 1929 г. обвенчалась с В. А. Карамзиным.
В. А. Карамзин не имел ничего, кроме обещанного ему места на сланцеперерабатывающем заводе в Кивиыли. После студенческого города Тарту с его культурными ценностями Мария Владимировна оказалась в шахтерском поселке. Родились сыновья — Александр и Михаил, пошли заботы о детях. Конечно — глушь. Не было книг, не было церкви— православное богослужение отправлялось в воскресенье в школе. Но не оттого ли, что жила в уединении, занялась М. В. Карамзина так серьезно своим творчеством?
Чувствовала ли она себя счастливой? Да! Из письма к И. А. Бунину от 23 февраля 1938 г.: «Вот уже восемь лет как жизнь моя очень полна. Я счастлива в браке (…) Сознаю свое счастье постоянно, ежиминутно страшусь за него и благодарю Бога» (Литературное наследство, I, 84, кн. 1. С. 667). Этот голос любящей женщины звучит во многих стихах «Ковчега». Однако сознание своего простого человеческого счастья не замыкает ее мироощущения. К нему примешивается тревога, боль, воспомининие об умерших, о родине:
…На зыбких перепутьях не одна я,
И третьему мы дали жизнь. Втроем
Мы дышим, ищем, молимся, растем…
Но сердце мне, Ушедшие, не вы ли
Воспоминьями, как тернием, обвили?
(«Ковчег», С.60)
Бунин не только одобрил ее как поэта, но и посоветовал, как издать книгу. В мае 1938 г., после кратких встреч в Тарту, Мария Владимировна ехала с ним в одном вагоне до станции Тапа. Прощание с писателем описано ею в «Этюде», на который Бунин отозвался в письме от 28 мая 1938 г. с необычной для него трогательностью и нежностью. «Дорогая моя, — простите, что не пишу имени-отечества, я несколько раз прочитал ваш «Этюд» — и много бы дал за возможность поговорить с вами о нем устно!» (Там же).
Когда вышел «Ковчег», названный так по первому стихотворению сборника, Мария Владимировна послала его на отзыв другим писателям и критикам. Отзывы пришли хорошие — от В. Ходасевича, П. Пильского, Г. Адамовича и др.
Между тем надвигались грозные события. После бомбардировки Брюсселя прекратилась переписка Марии Владимировны с матерью и братом. В октябре 1939 г. уезжала из Тарту первая партия наших прибалтийских немцев.
То, что с немцами уезжали и многие эмигранты, не могло не взволновать Карамзиных. Решили остаться. Повторялись потом слова В. А. Карамзина: «Чтобы я, русский дворянин, поехал к этому к этому сумасшедшему Гитлеру, который вот-вот нападет на Россию, — нет, благодарю покорно!» Помню и слова Марии Владимировны: «Нет, я хочу, чтобы дети жили в России и были бы русскими. Уедут — потеряют свое лицо». Как аргумент при разговоре со знакомыми, советовавшими уехать, она добваляла, что муж ее никогда белогвардейцем не был, не состоял членом каких-либо «белых» обществ, жил на свой заработок.
1940-й год прошел благополучно для Карамзиных. Летом они жили на даче в Вызу, на берегу моря, всей семьей. В Тарту и других местах проводились аресты, обыски. Василия Александровича арестовали в феврале 1941 г.
Карамзина надеялась, верила, что все рассмотрят, и Василий Александрович вернется к ней и детям: «Ведь он ничего не сделал против власти». Ей дали место учительницы в новой советской школе, относились к ней хорошо. 14 июня 1941 г., когда были взяты и родственники арестованных, она и дети были увезены в ссылку. Там, в Сибири, в маленьком глухом Васюгане, она окончила свой жизненный путь 17 мая 1942 г.
Публикуемые ниже стихотворения М. В. Карамзиной перепечатываются из сборника «Ковчег», кроме последнего, присланного в письме ко мне в мае 1939 г. и никогда прежде не публиковавшегося.

Ковчег

Светил и туч полночный бег,
Струй низвергаюхихся топот.
Душа — кочующий ковчег
В волнах любовного потопа.

Я жду, когда сойдет вода
С вершины древней Арарата, —
Я знаю, знаю, что тогда
Вновь будет песнь моя крылата.

Ее,  дрожащую, словлю
На дне души души узорной сеткой
И в просиявший мир пошлю
За первой масляничной веткой.

* * *

Господи, даждь ми слезы, и память
смертную, и умиление.
Из молитвы
Даи память смертную, но и живую память!
И пусть она, живя, не перестанет ранить
Мне сердце верное, но будет горяча,
как четверговая, как страстная свеча,
Чье пламя душу жжет в скитании печальном,
Чей луч в кольце моем сияет обручальномю

Мой путь томителен, и непрглядна ночь,
Дай уберечь, спасти, в глуши не изнемочь, —
Чтоб там, в конце пути, у сумрочной
могилы,
Сквозь крышку гроба мне прочесть
достало силы
Меж звезд знакомыя, зовущия слова
И смерти прошептать: «ты видишь — я
жива!»

* * *
Мы стобой вкусили горя всякого
Но еще до неба далеко.
Не дивись: по лестнице Иакова
Только ангелам всходить легко.

То гроза нагрянет, Божья вестница,
То об гвоздь изранишь ногу в кровь.
Высока, мой милый, это лестница —
Наша строгая любовь!
* * *
В. А. К.
Портрет Царицы в белой робе
Над группой шефского полка,
А рядом — мать-старушка. Обе
И группа выцвели слегка.

У изголовья крест Твой медный,
На плате, вышитом женой,
И под стеклом пучечек бледный,
— Ковыль из вотчины степной.
* * *

 

И. А. Б.
Здесь, что ни ночь, грохочут грозы.
Сейчас свежо, и шепчет мгла,
И так устало пахнут розы
В стакане синего стекла.

Их день был пышен, прян и жарок,
Но всех усталей я сама…
В раскрытой книег — (Ваш подарок) —
Страничка вашего письма.

Стихов об этом или прозы?
Все недописаны листки!
И сладостно роняют розы
На них живые лепестки.
* * *
Бежит, бежит и зыблется трава,
И клонится пред смертным ураганом…
Еще кричат ненужные слова,
Уже лежат, прижав ладони к ранам,
О гибели вопит живая плоть…
А ты молчи и восклоняйся духом,
И в шуме бурь лови отверстым слухом,
Что говорит над бурями Господь!
май 1939
Более полные воспоминания Веры Шмидт, Тамары Милютиной, Вадима Макшеева идр. о М. В. Карамзиной в книге

Мария Карамзина «Ковчег:  Стихотворения. Судьба. Памятные встречи. Письма И. А. Бунина к М. В. Карамзиной»  Таллинн: VE, 2008
Книга издана в серии «Архипелаг ГУЛАГ:  эстонский остров»

13/11/2012 Posted by | Литературное знакомство, Люди, Советуем почитать, ТАРТУ и о Тарту | | Оставьте комментарий